«Я отбываю срок. Не будь срока, мне бы, наверное, стыдно было выслушивать все нелестные определения, сыплющиеся по моему адресу. А сейчас – как с гуся вода. Меня сейчас можно при случае и палачом назвать, и убийцей, и растлителем малолетних: я отбываю наказание, и мне не больно. Кто-то интересуется, как я жить смогу, имея грех за душою. А я не жить собираюсь, а отбывать срок. Живи я на воле, я бы мучился. А здесь мне тепло и не дует. Я хорошо устроился и не спешу. Наказанному гораздо удобнее. Не надо никуда ходить, ничего решать. И стремиться не к чему. Особенно к свободе. Там меня ждут неприятности, кредиторы. Нет, я уж лучше тут побуду. Не оправдаюсь – отсижусь».
Это самый запальчивый – один из очень немногих запальчивых – абзац. Расчет с той жизнью, которая кончилась.
Поскольку началась другая: с государством – вынужденное перемирие, с самим собою – прочный мир.
А. Д. завел себя, как часы, на много лет вперед.
Произвел переучет жизненных ценностей. Необходимыми оказались: жена Мария Васильевна, сын Егор и литература. Все остальное он сбросил, как с воздушного шара балласт, – и поплыл по времени, как по небу.
Беспрестанно уверяя себя – и лагерного цензора – и М. В., – что неволя и покой бывают заменой счастью.
Так что все 127 – действительно про любовь. И примерно две трети содержания не касаются никого из посторонних. Разве что характеризуют личность автора (равно и личность адресата) с положительной стороны. Остальная же треть – «литературный блок» – использована Синявским (либо Терцем) в известных книгах.
Ба! – знакомые страницы! Перевернешь одну, другую, – третьей невольно зачитаешься.
Говорю же – умел чувствовать красоту чужих текстов и отражать под острым, под неожиданным углом.
«А еще в нашей здешней библиотеке есть полный Диккенс. Хочется перечитать, но все руки не доходят. И хочется написать про Диккенса и Гофмана вместе. Два писателя открыли нам, что юмор – это любовь. Это Гофман и Диккенс. Они показали, что Бог относится к людям с юмором. В юморе есть снисходительность и ободрение: „ну-ну“. У Гофмана в „Серапионовых братьях“ есть одна фраза, которую мне хотелось бы подарить Егорушке как цветную картинку: „На пригорке, покрытом зеленой травой, лежал красивый молодой человек по имени Фридрих. Заходящее солнце обливало его розовыми лучами. Вдали ясно вырезывались на вечерней заре башни славного города Нюрнберга…“
На эту фразу я наткнулся в тюрьме и долго жил под ее мелодию, как под шарманку».
Вообще, красивая цитата – главное тюремное лакомство.
И перед нами – дневник самообразования. Ум равномерно вращается, подставляя чтению то один бок, то другой. Нынче впервые человек услышал, что существовал такой мыслитель – Эпиктет, – а назавтра уже рассказывает о нем, как о старом друге.
Или:
«Только сегодня, например, узнал, что царица Елисавета, к которой я давно питаю маленькую слабость, по собственному обету (ее никто к этому не принуждал, а Синод даже требовал отказаться от обета) отменила в России смертную казнь… Елисавета жила в золоченой нищете, была капризна и ленива, но умела совмещать понятия Запада и родной старины…»
Это, значит, Ключевский в руки приплыл.
