Что зато Сталин – совсем другое дело: «фигура сложная и неоднозначная». Хотя «об объективной оценке его и сейчас, спустя полвека после его убиения, говорить невозможно – так густо вымазаны черной краской все его поступки».
Так действует в этой книге ум – как бы издеваясь над собой;
словно мстя самому себе за давнишнюю бесполезную промену: литературных способностей (говорят, были) – на партбилет. Утешьтесь: если даже и были, злость съела бы их (да и ум) все равно. А публика таких писателей не требует от них ни таланта, ни ума.
Ей просто приятно, что вот напечатано черным по белому: по заданию органов (где работали, ясен перец, сплошь евреи) Маршак насаждал в детскую литературу (именно такой падеж употреблен) идиотизм. А впоследствии Маршак ее и разгромил – и тоже при помощи НКВД.
Напечатано – и всё. Без этих еврейских штучек, типа аргументов и фактов. Имена-отчества-фамилии сами за себя говорят.
Все же в один эпизод мне хотелось бы вникнуть. Собственно, ради него и пишу, пересиливая отвращение, про эту книгу.
Несчастный Николай Олейников под пытками в Большом доме дал изобличающие показания на Маршака. Поступил, по мнению автора книги, «в полном соответствии с законами обэриутской поэтики». Утверждением Олейникова, будто «Маршак говорил, что в одной из изданных им книг о „великом плане“ он сознательно смазал роль Сталина, вследствие чего эта книга, как заявил сам Маршак, запоем читалась за границей», – автор книги особенно доволен:
«Пассаж восхитительный не только потому, что очень выпукло рисует и самого Маршака, и всех маршаковцев, но и по дерзости своей… Олейников включает в дело, воздвигнутое против него Маршаком, самого Самуила Яковлевича».
Тут, правда, возникает в тексте логическая неувязочка. Следователь НКВД почему-то «не догадывался о роли Маршака в деле Олейникова и других писателей, которые мешали Самуилу Яковлевичу бороться за маршаковскую чистоту детской литературы». И завел дело на Маршака, и арестовал его ближайших сотрудников, среди них Александру Любарскую, и стал выбивать показания из них. Но поскольку этого следователя (или другого) звали Наум Абрамович Голуб – логика ни при чем.
А при чем – протокол, в котором Любарская будто бы признает, что по заданию Маршака она «среди сотрудников Детиздата критиковала и осмеивала коллективизацию, индустриализацию, политику в области науки и др.»; а также «распространяла всякого рода провокационные измышления против руководителей партии и Сов. правительства».
Текст этот написан рукой следователя. Нет, сами видите, ни малейшего сомнения, что им же и сочинен.
Им же, кстати, подписан. (В книге про подпись – ни звука, но см. «Ленинградский мартиролог», т. 3.) Под сохранившимся в деле экземпляром «признательного» протокола нет подписи арестованной. Вместо нее – рукою следователя Слепнева:
Что Любарская написала из камеры прокурору: мои показания – не мои, следователь Плетнев составил их сам и бил меня, вымогая подпись, – а Маршак не вредитель – и не мог Олейников сказать, будто я помещала в детских книгах контрреволюционные примечания, – а следователь бил меня, бил! – про это автор книги, предположим, не знает.
Но что Любарскую, как и Олейникова, истязали, – ему ясно как день.
Олейникову он сочувствует, Любарской – нисколько, – что ж, это его право. Клеймит Любарскую именно за то самое, за что одобряет Олейникова, – тоже не фокус. Мировоззрение обязывает. Jedem, так сказать, das Seine.
Но как по-вашему, наличествует ли тут повод для глумливо-добродетельных рацей? Позволительно ли, например, по этому случаю обыгрывать знаменитые куплеты Олейникова, задолго до ареста посвященные красавице и умнице Шурочке Любарской, – про злоключения влюбленной блохи? Почитайте, почитайте – не пожалеете: не каждый день попадается столь гнусная страница:
