Все еще не ясно, к чему клонится замысел. Но захватывает с каждой страницей сильней. Не художеством (написано ярко, но без блеска) – страстью. Помните, было когда-то такое слово? И что-то ведь значило.
Так вот: в этой книжке рвется свести с собою счеты страстный характер. Инвентаризирует судьбу человека, которому достался. Перечисляет, чем и кем этот человек дорожил, что у него осталось. И кто.
«Я подумал о том, что у меня никогда не хватало мужества на поступок, на риск, на безумие, о том, скольких людей я предал своей трусостью и нерешительностью. Я увидел свою жизнь всю целиком и понял, что жил напряженно, полностью, может быть, сотую ее часть, а остальное время было убито бессмысленно и глупо, и ничего нельзя вернуть, и ничего нельзя исправить».
Вкусная жизнь у нас получилась. Здоровая, – улыбается соавтору соавтор:
И в этот момент прощаешь обоим вульгарные остроты, дешевые сантименты, рецепт бутерброда «Дым отечества», рецепт селедки под шубой «Карл Маркс», даже рецепт салата из рубленых яиц «Фрейд».
Да, эта словесность сделана из чего попало. Кроме вранья.
Олег Ермаков. Холст Роман. – Новый мир. 2005. № 3–4.
Роман! Роман! Вполне приличной длины (скажем так – миди), притом с посвящением и даже с эпиграфом в виде цитаты из «Онегина» (жаль, маленько искаженной, – а корректор куда смотрел?) – в общем, все как следует и вполне может оказаться тем, чего так долго ждешь.
Тем более про автора слыхом слыхать – толковые вроде одобряют. Плюс все эти – как их – бренды: «Новый мир», Букер. В общем, отчего бы сердцу и не сделать на первой странице лишний удар?
Брюхом хочется – как тот же Пушкин изъяснялся – настоящего романа. Такого, знаете, острова (уж не говорю – материка) реальности (ну, воображаемой, – и что? разве бывает еще какая-нибудь?) – реальности, обустроенной смыслом, прозрачной. Роман, как я понимаю, возникает из предчувствия догадки о Смысле Всего – и пытается уловить его повествовательным временем чьей-либо участи, как частой сетью.
Вовлекая, значит, любого. Выдавая, значит, каждому бессрочную мультивизу на сказанный остров.
А также настоящий роман очень – обычно гораздо больше, чем его автор, – похож на настоящего человека. Существованием которого частично искупается тяжесть ерунды, заменяющей нам судьбу.
Положим, хороших романов – на разных-то языках – достаточно: я думаю, целый библиотечный зал. Будь хоть долгожитель, не соскучишься, если полиглот.
Но вдруг оказаться современником романа нового – почувствовать себя одним из тех, чей бедный опыт в нем учтен, – такое переживание выпадает не каждому, не во все времена, не в любой стране.
Вот и волнуешься.
И чувствуешь как бы благодарность к сочинителю – вот, например, к Олегу Ермакову, – когда это волнение не улетучивается ни после первой фразы, ни после второй.
Поскольку попадаешь в глубокую, яркую, серьезную речь, темп которой и звук не дают из нее выбраться сразу.
Хотя действие все никак не начинается.
Пейзаж – рассуждение – воспоминание – пейзаж – воспоминание – рассуждение – разговор, заплывающий воспоминанием. В общем, на первых двадцати – на отличных двадцати страницах! – герой (по фамилии Охлопков) сбрил усы, поговорил о том о сем с младшим братом и двумя бывшими одноклассниками, выпил кофе, потом пива – вот, собственно, и все, что случилось.
Правда, попутно установились координаты: год – скажем, 1983-й, город – старинный Глинск, куда Охлопков недавно вернулся, отслужив в армии после института – скорей всего, педагогического, но где учили рисованию и живописи; художественно-графический, видимо, был факультет.
Правда, Охлопков успел интересно подумать о разных интересных вещах – в частности о пространстве, о судьбе, о птицах, об архитектуре Глинска, о женских портретах Модильяни, всякое такое. Кроме того, в кофейне он заметил одну рыженькую в беретке (она и навела на Модильяни), это явно неспроста.
Так что будем считать, что это был как бы пролог. А теперь Охлопков устроится ночным дежурным – он же пожарный – в кинотеатр. И давайте подождем, пока та рыженькая не придет на последний сеанс. Тогда-то, конечно, сюжет и покатится.
