«Он же ехать собрался. Ну так перед отъездом – самое место ему у Настропа. Там, за бугром, с распростертыми объятиями после такого сидения примут, – опошляли все в Мусинском институте.
– Свобода мышления Александра Исаевича не может быть ограничена никаким флигелем. Что ему флигеля! Что ограды дачные! Он стены тюрем сознанием пробивал! – декламировали во МХАТе.
– Ария Архипелаг из оперы „ГУЛАГ“. Исполняет Александр Солженицын. Дирижирует Мисаил Настропалевич, – шутили о никому еще не известном, только своим названием пока кое-где и прозвучавшем произведении жутко информированные люди в Консерватории».
Но это в скобках. Главное – что, сделав героя сексотом, автор добился бы необычайной сюжетной гармонии. Какой правдоподобной сделалась бы, например, его поездка на ночь глядя в подмосковную Жуковку: познакомиться с Солженицыным, предъявив ему вместо рекомендации полную сумку самиздата. Как убедительно выглядела бы сцена в ресторане, где вербовщик знакомит героя с Высоцким. (Вот, кстати, художественный портрет: «Что-то незнакомое сквозило в его облике, а в бледности и внутренней „ко всему готовности“ чудилось нечто сволочное, но в то же время и пророческое».)
Тем не менее автор отказался от этой идеи: пришлось бы сочинять герою другую фамилию, и вообще – романчик утратил бы автобиографическую (забыл! самовыраженческую, конечно) силу.
Которая – в правде. Правда же – в том, что и тот, 1973 года, Борис Евсеев был гений. (А стало быть – провидец. А вы недоумеваете: как это он понимал ну буквально все? вот и ответ.) Уже тогда в иные, порой самые неподходящие минуты нисходило на него литературное вдохновение, как благодатный огонь. И он беспокоился. «Беспокоился, потому что никак не мог взять в толк: текст про себя выговаривал я. А вот кто его составлял – оставалось загадкой. Во всяком случае, текст этой прозы, как и „легкий кинематограф“, его сопровождающий, нигде и никем записан не был, а потому рождался словно из воздуха».
Тогдашний Борис Евсеев, наверное, не знал, что это называется – голос музы. Не знал себе цены. Теперешний – знает, и восторг этого знания в нем буквально клокочет. И пламенная нежность к тогдашнему себе.
«Я играл гаммы и, как всегда, сочинял про себя неслыханные по наглости и бесшабашности прозаические периоды. Световая, с редко употребляемыми словечками проза очень подходила к однообразию гамм. Ритмическое разнообразие этой прозы, в отличие от стихов лишенное всякой инерции, да еще и пропитанное влажно-сомнительными темками, сильно перелопачивало мир, делало его многомерным, бездонным…»
Так что аура романчика очень понятна. Герой-гений обижен на судьбу, на страну и на всех современников, тогдашних и теперешних. С ним дурно обошлись при социализме – едва не прихватили за потерянный по пьянке паспорт (и при паспорте – черновик воззвания!), – впоследствии же российская история, как мы уже знаем, вообще пошла по ложному пути. В результате чего Борис Евсеев остался недостаточно оценен.
Память об этой обиде придает его манере черты гневного склероза. Бесцеремонная такая, знаете, раздражительная, вздорная образность. «Казалось, открой кто-нибудь из нас сейчас рот – и хлынут из него смешанные с кладбищенской жирной землей нечистоты, полетят куски непрожеванной пищи…» Но, я думаю, Борис Евсеев ценит в своей прозе главное – что она сочинена им.
И дай ему Бог здоровья, – но пусть бы сам ее и читал, а я-то при чем? И вас нагрузил под Новый год; еще, чего доброго, кому-нибудь приснится такой романчик; взбалмошный, с грязнотцой.
Из-за него я (хотя сам виноват: нет, чтобы отделаться двумя-тремя фразами; он большего не стоил) не успеваю сегодня доложить вам ни про что другое, простите.
Впрочем – две книжки все-таки назову. Просто чтобы прошла оскомина. И потом – праздник на носу. И мы, люди прожиточного минимума, тоже имеем право преподносить и получать ценные подарки. Итак:
Александра Егорушкина. Настоящая принцесса и Снежная Осень
СПб.: Прайм-ЕВРОЗНАК, 2005.
