После одиннадцати вечера мы с нетерпением ожидали возвращения Баптиста. Он действительно удивился, что свет не включается и, злобно побурчав, улегся на этот раз без скандала.
Утром кто-то из соседей разъяснил нашему Баптисту, что свет вырубается в коридоре на щите — в распределительном шкафу. И перед уходом на занятия Баптист, закрывая за собой дверь, саркастически улыбаясь, сказал, глядя, как всегда, в пустоту:
— Имейте в виду — это ваше вчерашнее хамство больше не пройдет. Теперь я знаю, где рубильник от нашей комнаты. Так что можете не трудиться понапрасну.
— Ты, вонючка рогатая! Сморчок поганый! Кошачья рыготина! Тебя что, в детстве родители не научили уважать соседей по комнате? Так мы быстро ликвидируем этот пробел в твоем воспитании. Будешь еще по ночам мешать комнате спать — и по мусалам схлопотать недолго! — нарочито грубо гаркнул Лабунец, застегивая куртку.
— А за угрозу, между прочим, в уголовном кодексе статья есть! По которой тебе, лабунецкая морда, и ответить недолго! — скороговоркой выпалил Баптист и поспешно захлопнул за собой дверь.
— Кххх! Кххх! Кххх! — войдя, произнес Латыщенко, изображая пистолет рукой с выставленным вперед указательным пальцем, словно стреляя в Лабунца.
Одновременно он швырнул на свою кровать кожаную папку с тетрадями и остановился в нерешительности.
— Фьить! Фьить! Фьить! — не отрывая глаз от книги по усилителям, трижды свистнул в ответ Лабунец, изображая пули, просвистевшие мимо уха, короткими движениями своего огромного кулака с отставленным большим пальцем.
— У нас есть что-нибудь на зуб положить? — поинтересовался Сашка.
— Еще нет, — ответил Лабунец, не прерывая чтения.
— Тогда я, пока не разделся, пойду куплю чего-нибудь.
Сашка направился к двери.
— Не торопись — порвешь ботинки, — остановил я его. — Гаврюша в бытовке полную сковородку картошки жарит.
Лабунец с силой захлопнул учебник и пискляво пропел, имитируя женский голос:
— Подружка моя, пойдем на комиссию. Ты побудешь у ворот. Я пойду…куплю чего-нибудь!
— Дураки! — раздраженно выкрикнул Баптист, задвигая ящик прикроватной тумбочки. — Бездельники! Нет — чтобы пойти куда-нибудь подработать, так они глупые частушки поют!
— Подработать? От работы кони дохнут, — с деланным спокойствием прокомментировал Лабунец, скроив постную физиономию.
— Работа не волк — в лес не убежит, — поддержал Сашка.
Мне тоже захотелось поддержать Сашку и Леньку, и я стал лихорадочно копаться в памяти — что бы еще такое про работу сказать. Но ничего путного на ум не приходило. И я, заменив в популярной в то время песне о тревожной молодости слово «забота» на «работа», будто нейтрально, сам для себя запел искусственно низким голосом:
— Работа у нас простая, Работа наша такая: Жила бы страна родная, — И нету других работ.
Сашка с Ленькой продолжали заниматься каждый своим делом, словно и не слыша моего пения. Но едва я допел этот куплет, как они, не сговариваясь, громко подпели дуэтом:
— И снег, и ветер, И звёзд ночной полёт… Меня мое сердце В тревожную даль зовёт.
Баптист брезгливо поморщился и, глядя в пустоту, пренебрежительно изрек:
— Темнота ты, Генка, оказывается. В этой песне не «работа», а «забота» поется. Я думал, ты более эрудирован, а ты, выходит, ничуть не умнее этого, — он указал пальцем в Ленькину сторону, — Лабунца.
— Вай, вай, вай, кацо генацвали! Я думал, ти горний орьёл, а ти — пра-а-астой домашный птыц! Вах, как нэхорошо, дорогой! — куражился Лабунец, топорно имитируя кавказский акцент.
Мы с Сашкой и Ленькой неподдельно расхохотались, а Баптист весь от негодования налился кровью и уже раскрыл было рот, намереваясь сказать в ответ что-то злобное, но в это время в комнату вплыл добродушно улыбающийся Гаврюша, держа перед собой огромную сковородку с жареной картошкой, обильно источающей пар и аппетитный аромат, приятно щекочущий ноздри.
— Уррра-а-а! — закричали хором все, кроме Баптиста.
— Гаврюша, я твой лучший друг! — выкрикнул Сашка, доставая хлеб из тумбочки.
— Гаврюша, мы с тобой друзья до гроба — за одно или за оба? — добавил я, кладя на стол чью-то старую общую тетрадь, всю перемазанную сажей и давно используемую вместо подставки под кастрюли, чайники и сковородки.
— Таких друзей — за хвост, да в музей, — улыбаясь во весь рот, ответил Гаврюша. — Я и начистил, я и нажарил картошки, я вам и на дом доставил, а вы, тунеядцы, не могли ни хлеба нарезать, ни огурцов из банки достать. Все вам подай, прими да принеси. Генка, пойди хоть чайник поставь.
— Это мы в два счета — раз и квас! — ответил я, снимая со шкафа закопченный чайник, отяжелевший от толстого слоя накипи.
Когда я вернулся из бытовки, на середине стола уже стояла дымящаяся сковородка с жареной картошкой, возвышающейся горой, как египетская пирамида. Рядом на газете лежали нарезанный хлеб и ломтики сала, стояла банка с солеными огурцами, которую пару дней тому назад поездом передали из села гаврюшины родители. Сашка поставил рядом трехлитровую банку с сахаром и, усаживаясь за стол, сказал:
— Вилки, ложки и чашки доставайте сами — каждый свою.
