— Пожалуй, тот, который по арифметике, будет умнее, — немного помолчав, вставил пенсионер, — она сложнее и важнее грамматики.
— Это ты так потому, что сам из грамматики так-сяк кое-что чуток ишшо припоминаешь, а в арифметике ни бельмесы не петраешь. Ён знаеть одно, а я — другое, о чем ён и не догадывается. Поди подсчитай, кто больше знаеть да чья наука важнее. На весы, что ли, знавье наше положить? И не в этом ум. Расчетами да подсчетами его не измеряешь. А в том, что да как рассудить, что да как с чем связать, как из чего взять урок наперед. И тут уж твои дипломы, школы да академии далеко не на все отвечають. Ум есть ум, который нам при рождении Господь даеть. И словами его не скажешь. А посмотришь, потолкуешь с людьми, да и увидишь, что тот умен, а этот — дурень непролазный. И все это увидять, а не один человек.
— Вот дед! Ты-то сам какую академию заканчивал? — с подначкой спросил пенсионер.
— Жизненную народную. Слыхал такую? — ответил дед и, тщательно загасив окурок о камень, положил его в кем-то оставленную консервную банку.
— Дед Гордей — академик! Ну и ну! — пенсионер немного помолчал, а потом снова обратился к деду. — Дед, а ты хотел бы стать профессором?
— Уж лучше удавом, — с раздражением ответил дед.
— Это почему? — не успокаивался пенсионер.
— Да чтоб тебе удавить! — со злостью выпалил дед.
Я с таким интересом слушал перебранку деда Гордея с рыбаками, что даже забыл о том, что собрался идти наверх — тренироваться метать блесну.
— Гляди-гляди! — неожиданно закричал дед Гордей, указывая рукой на воду. — Генка! Твой дружок тонеть! Скорей! Скорей! Скорей!
Обернувшись, я увидел, что Витька, относимый течением, беспомощно барахтается в воде. Чуть приподняв над водой голову, он жадно сделал вдох и тут же его голова скрылась под водой. Не раздумывая, я бросил удочку на берег и прямо в одежде и тапочках-прорезинках прыгнул в воду с уступа. Витька с надеждой протянул ко мне руки. Но я, помня предостережения мамы, подплыл сзади и, подхватив его подмышки, начал грести к берегу.
Едва витькин рот поднялся над поверхностью воды, он заорал так, как будто его режут. Я подтянул Витьку к скале и подтолкнул к ближайшему уступу. Он тут же вскарабкался на него и, не переставая плакать, стал снимать с себя мокрую одежду.
— Ну что, рыболов, наловил рыбы? — доброжелательно спросил дед Гордей.
— Ммммм… — недовольно промычал Витька, не переставая всхлипывать.
— А ты, Генка, молодец, — похвалил меня дед. — Я думал, ты подплывешь к нему спереду, когда он к тебе руки потянул. И он вцепится в тебе, как бешенный кот, да придется спасать вас обоих. Но ты ловко сзаду его подхватил и допхал-таки до берега.
— К утопающему опасно спереди подплывать. У него мертвая хватка. Утопить может. А ели он еще способен и назад поворачиваться, нужно вокруг него несколько кругов сделать, чтоб он обессилил, а потом уже подхватывать, — с видом опытного спасателя изрек я.
— Верно. Откуда ты знаешь? — поинтересовался дед.
— От своей мамы, — ответил я.
— А кем янa у тебе работаеть?
— Врач она, — сказал я, выкручивая рубашку.
— О, да у тебе матка — баба грамотная! А батька? — продолжал допрашивать дед.
— Папа тоже врачом был, — спокойно ответил я.
— А почему «был»? Сейчас он где? — осторожно спросил дед.
— В сорок первом под Вязьмой погиб, — уточнил я.
— Вон как! Погиб — это тяжко. Но жить надо-ть все одно. Твоя матка — баба, видать, разумная. Верно тебе научила — что ты тут не растерялси, когда товарищ потопать начал. Все честь по чести сделал. А как ты в школе учисси? — поинтересовался дед.
Я стыдливо молчал, выкручивая свои полотняные брюки.
— Да он отличник, дедушка, — пришел на выручку Витька. — Одни пятерки у него!
— Ну, не то, чтобы круглые пятерки. Это он так, чтоб поддержать меня, — оправдывался я.
— Одним словом, хорошо занимаесси, — заключил дед. — Разумница у тебе матка. Вот без отца, а поди — верно научаеть. Школа вперед всего. Лучше за все на ученье тратиться. Тышшу разов потом назад откупится. И приучен ты, я смотрю, людей уважать, старших почитать, не говорить чего за зря.
— А почему это Вы мою маму — бабой называете? — возмутился я.
— А кто ж янa, мужик, что ли ча? — удивился дед.
— Да нет, женщина… А баба — это, дедушка Гордей, обидно.
— Это у вас, интеллигентов образованных. А у нас, простых мужиков, так у юбке — все баба значить.
Дед помолчал, а потом добавил:
— А правильно — защыщай свою матку и дальше-ть. Молодец. Любишь, значить.
Дед опять помолчал, а после паузы снова полюбопытствовал:
— А у матки твоёй ишшо детишки ёсць?
— Нет, дедушка Гордей. Один я, к сожалению, — ответил я, расстилая рубаху и брюки на плоском камне.
— Это ты верно делаешь, что на камне одежу раскладуешь. Сонушко нынче жаркое, каменья горячие — живо высохнеть. Да камнями про всяк случaй придави. Хоть и нету сейчас ветру, да все случается.
Дед достал сигарету и принялся ее тщательно разминать. Послюнявив кончик, он взял ее в рот и, чиркнув спичкой, прикурил. Пыхнув дымом, он глубоко затянулся и снова обратился ко мне:
— А замуж янa не думаеть? Молодая-ть, небось. Трудно ж ёй одной тебе растить.
