Витька с гордостью взял удочку, положил на плечо и, сопя, зашагал рядом, стараясь не отставать. Я нес авоську, в которой лежал бутерброд, завернутый в газету, и погромыхивала коробка с блеснами да грузилами. И каждый из нас был счастлив по-своему.
Солнце уже поднялось над крышами зданий правобережного рабочего поселка и горячо припекало наши спины. Мы пошли через балку по узкой тропинке. Вокруг не было ни души. Поселок остался далеко за спиной, и оттуда уже не долетало ни единого городского звука. Только кузнечики весело стрекотали в высокой густой траве, еще не успевшей пожухнуть под горячим запорожским солнцем. На пригорках то там, то здесь с веселым щебетом порхали птицы, а кое-где на камнях грелись на солнце ящерицы: одни покрупнее — зеленые с разноцветными брюшками, другие чуть поменьше — серые, которые маскировались под цвет камней так, что ненаметанным глазом их трудно было заметить. Ни ветерка, ни малейшей прохлады. Только знойное, ослепительное летнее солнце, от которого негде укрыться в южной приднепровской степи. В густой траве пестрели полевые цветы — и яркие, и тусклые, и высокие, и приземистые. На них усердно трудились озабоченные пчелы и темные тяжелые шмели. Над этим цветочно-травяным ковром беззаботно носились стрекозы, поблескивая на солнце легкими прозрачными крылышками, мельтешили разноцветные бабочки.
По пути нам докучали нахальные, порой очень крупные мухи. С противным жужжанием они носились перед самыми глазами, садились на открытые части наших потных тел и немилосердно кусались, если мы вовремя не успевали их согнать. А когда сгоняли, они проворно отлетали и, помотавшись пару секунд вокруг, снова садились на нас, не давая покоя ни на мгновение.
— Гена, а можно у тебя узнать? — спросил обливающийся потом Витька, отмахиваясь от слепня.
— Да узнавай уже. Куда же денешься от тебя, такого любопытного? — ответил я, изнемогая от жары.
— Гена, а что это такое — бе-зо-го-во-ро-чно? — смущенно спросил он.
Я снисходительно улыбнулся.
— Ну, ты даешь, Витька. Да это слово само за себя говорит. Безоговорочно — значит «без оговорок». Безоговорочно слушаться — это выполнять все, что я скажу, без никаких оговорок, без всяких там пререканий и возражений. Понял? — спросил я, отмахиваясь от назойливой мухи, висевшей перед глазами.
— Я так и знал, — с достоинством сказал Витька.
— Знал — почему спрашивал?
— Проверить хотелось.
На Криничке было непривычно тихо и спокойно. У мыса справа кунял над удочками пожилой рыбак в колпаке, сложенном из газеты. Я знал, что это заядлый любитель из пенсионеров — ради спортивного интереса рыбачит. Неподалеку от него примостился пожилой мужчина интеллигентного вида и что-то размешивал в ржавой немецкой каске — очевидно закрыху. Такие каски валялись в те времена повсюду. Их часто использовали как котелки или миски для самых разных хозяйственных нужд. Из них ели собаки, пили куры, утки и прочая дворовая живность. В них замешивали раствор для штукатурки, алебастр для заделки дыр в стенах, варили клейстер и поспу для побелки. Настоящая посуда была в дефиците.
У левого мыса на валуне, разогретом июльским солнцем, сидел рослый худощавый старик в широкополой соломенной шляпе. Поставив на плоский камень длинные, как оглобли, босые узловатые ноги, он меланхолично смотрел, как Старый Днепр беззвучно катит свои воды на юг — к Черному морю. Его левый глаз был заклеен кружком белого пластыря, по обе стороны которого выступал глубокий сабельный шрам, простиравшийся от середины лба до мочки уха. Несмотря на июльский зной, на его плечах был пиджак старомодного покроя из толстого сукна табачного цвета. Из-под выгоревших на солнце парусиновых штанов выглядывали кончики белых солдатских кальсон с туго завязанными тесемками. Это был дед Гордей — старый профессиональный коропятник, который жил со своей бабой Машей только за счет рыбалки. С утра до вечера дед удил рыбу, а баба Маша продавала ее в поселке, где все хорошо знали и глубоко уважали эту колоритную пару.
— Здравствуйте! — поздоровался я с рыбаками, устраиваясь на уступе скалы неподалеку от деда Гордея.
Пенсионер в газетном колпаке пропустил мое приветствие мимо ушей, а пожилой интеллигент молча кивнул, не отрываясь от приготовления прикорма для рыбы или, как его именовали в Запорожье, — закрыхи.
— Здравствуй, милок, коли не шутишь. А твой напарник почему не здоровается? — спросил дед Гордей, сурово глядя на Витьку.
— Здравствуйте, — поспешил исправиться Витька.
— То-то, — сказал дед. — Здоров будь, сорванец. В школу еще не ходишь?
— Во второй класс перешел! — встрепенувшись, ответил Витька.
— Ууу, почти академию закончил, а здороваться не научился, — пробурчал дед, поправляя удочку. — Чего, Генка, ловить собрался, а?
— Хочу на блесну попробовать, — ответил я, готовя спиннинг.
— А умеешь? — с задоринкой в голосе спросил дед.
— А что тут уметь? — искренне удивился я.
— Ну-ну, попробуй, родименький, — сказал дед, ухмыляясь из-под шляпы.
