— Гена, пойдем со мной вечером к Анне Михайловне на телевизор, — предложила тетя Саша. — Сегодня концерт по программе — будут Трошин, Бернес и Тарапунька со Штепселем. Теперь же тебе не нужно готовиться. Сегодня ты целый день проспал — бока, наверное, болят. Что тебе весь вечер делать? А гулять по темну опасно — тут сявок да раклов, что навоза в свинарнике.
— Да нет, тетя Саша, как-нибудь потом. Мне бы пятнашек наменять — хочу позвонить тут своим новым знакомым, узнать насчет поступления, — ответил я.
Света у меня из ума не шла — так хотелось познакомиться с ней поближе. Но у тети Саши не было телефона, а автоматы, которые мне удалось найти поблизости, все были испорчены. Но я решил сегодня во что бы то ни стало найти исправный автомат и позвонить Свете, если ее еще кто-нибудь не увел. А тут тетя Саша со своим приглашением. Правда, пойти хотелось — вживую посмотреть на работающий телевизор — ведь я до этого никогда не видел телевизора. У нас в Запорожье телецентр только строился, а здесь уже несколько лет как работал «на всю катушку».
— Нет у меня пятнадцаток, — сказала тетя, — да и рядом тут все автоматы сявота попортила. Скорую вызвать неоткуда, приходится к соседям проситься. А у Анны Михайловны, кстати, телефон есть. Позвонишь, пока мы смотреть будем, а потом к нам присоединишься. Пойдем, Геночка, а то тут от нудьги пропадешь.
— Да неудобно как-то у незнакомых людей телефон просить. Эта ваша Анна Михайловна, она ведь меня и знать не знает, — попробовал отказаться я, питая в душе тайную надежду.
— Как это не знает? Да она о тебе каждый день меня спрашивает. Ну как, говорит, Гена твой — поступил? Мы с нею с самой оккупации дружим. Сколько на менках друг друга выручали! Я попрошу — она ни за что не откажет. И даже рада будет в чем помочь. Вот увидишь. Пойдем, детка, пойдем. Я вон тебе уже и рубашечку погладила. Пойдем. Побрейся только, а то с тех пор, как последний экзамен сдал, ты ни разу и не брился.
Против таких доводов устоять было невозможно, и я сделал вид, что нехотя соглашаюсь:
— Ну, если попросите, это другое дело. Сейчас побреюсь.
Через пару часов мы с тетей Сашей шли к соседнему дому — я с маленькой табуреткой, а моя добрая старенькая тетя с раскладным стульчиком, купленным недавно по случаю на барахолке. Мы вошли в подъезд, и тетя Саша остановилась у двери лифта и надавила на кнопку. Рядом с кнопкой загорелась красная лампочка, и сверху послышался громкий щелчок, а после — шум опускающейся лифтной клети. До этого момента я никогда не видел лифта, поскольку высотных домов в моем городе в то время еще не было. А здесь дома высотой в шесть и более этажей еще до войны оснащались лифтами. Лифт со скрипом и скрежетом «приземлился», и тетя Саша распахнула передо мной створки его дверей.
В лифте стоял терпкий запах мочи и горелой изоляции. Тетя Саша старательно закрыла двери и надавила на кнопку с цифрой пять. Старый лифт дрогнул, громыхнул и с лязгом, скрипом и скрежетом поехал вверх. Он ехал так долго, что пешком, как мне показалось, можно было дойти быстрее. Наконец он лязгнул в последний раз и, словно за что-то зацепившись, с визгом остановился. Мы вышли на широкую лестничную площадку. Тетя Саша захлопнула тяжелую решетчатую дверь, и лифт, сотрясая лестничную клетку, тут же отправился вниз.
На стук тети Саши дверь открыла жизнерадостная пожилая дама с аккуратно подстриженными совершенно седыми волосами и приветливо пригласила нас в квартиру. Она поцеловала тетю Сашу и с неподдельно искренней улыбкой посмотрела на меня.
— Здравствуй, здравствуй, молодой человек! Рада, наконец, с тобой познакомиться. Ну как, уже есть списки? Поступил? — спросила она на удивление молодым и красивым голосом.
— Нет еще, обещали двадцать пятого вывесить, — ответил я, немного смущаясь под проницательным взглядом ее карих глаз. — Меня Гена зовут.
— Знаю, знаю, дорогой ты наш Гена. Твоя тетя давно всем тут уши прожужжала своим племянником Геной. Так что все мы давно уже тебя заочно знаем. Молились за каждый твой экзамен. И вот услышал Господь наши мольбы, — она перекрестилась, — ты сдал на все пятерочки и теперь наверняка тебя примут.
— Да это еще, Анна Михайловна, как сказать. Нельзя с такой уверенностью говорить заранее. Когда речь идет об экзаменах или поступлении в институт, я становлюсь ужасно суеверным, — сказал я с искренним смущением.
— А суеверие, Гена, это грех. Батюшка в церкви на исповеди всегда спрашивает, не был ли ты суеверным. Так что суеверия в сторону. Говорю тебе — ты непременно поступишь при твоих пятерках. А как же может быть еще иначе? Такого чудного мальчика не принять — это исключено. Твой отец что, зря воевал и голову сложил? Проходите в комнату, располагайтесь, где вам больше нравится, пока еще никого из соседей нет. Минут через десять здесь будет народу, как в сельском клубе.
«Чудный мальчик! Ненавижу, когда так обо мне говорят! Ужасная пошлятина!» — думал я, негодуя про себя. Но вида не подавал. Во всяком случае, мне так казалось.
