Справедливо считая это ненужной роскошью, Антон Саввич Нещерет накрывал мертвые тела кусками брезента. Специальных столов для прозэкторской тоже не было, приспособили два самодельных, грубо сбитых из разнокалиберных досок. Третьему трупу места не хватило, и доктор, чтобы не делать исключения ни для кого, распорядился положить покойников рядочком на полу.
Левченко уже имел возможность рассмотреть всех. Но глянул еще раз, приседая перед каждым и отбрасывая брезент, открывал страшные рваные раны. Под потолком висела на проводе мощная лампочка. Но даже если бы светило не так ярко, Андрей все равно мог убедиться: похожий почерк видел, и не раз.
— Вы правы, — откликнулся Нещерет, хотя Левченко рассматривал убитых молча, не комментируя и не оценивая зрелище никоим образом. — Тот самый.
— Кто?
— Извините…
— Тот самый — это кто? — Андрей накрыл искаженное предсмертным ужасом лицо последнего бандита, который неизвестно каким чудом узнал его тогда, возле складов.
— Убийца. Вы же сами видите.
— Я, Саввич, вижу разодранные глотки. Чем их рвали — зубами, когтями, руками, железными щипцами? Вы должны мне сказать, Саввич, вы.
— Мы говорили на эту тему, Андрей. Я не эксперт… не занимаюсь судебной медициной. Никогда ею не занимался. Любые мои выводы дилетантские, нуждаются в дополнительных консультациях.
— Вы уже один раз сделали, как вы говорите, дилетантский вывод. Кажется, сами в него поверили.
Прикрыв покрасневшие глаза, Нещерет легонько помассировал веки большим и указательным пальцами. По привычке переступил с ноги на ногу, сместившись немного в сторону. На минутку замер, проговорил утомленно:
— Я не знаю, во что мне надо теперь верить. — Убрав руки и подняв веки, он снова взглянул на Левченко. — Понятия не имею, Андрей. У меня, человека с высшим образованием, все это, — он показал жестом на ряд трупов, — не укладывается в голове. Никогда не допускали, что человек может превратиться в зверя?
— Почему не допускал? Знаю — может. И на самом деле превращается.
С языка Андрея едва не слетело, как десять лет назад на его родной Харьковщине в опустошенных великим голодом селах люди ели себе подобных. Сдержался, объяснив вместо этого:
— На войне это случается чаще. С тех пор как наступаем, освобождаем города и села, слышим про такие людские зверства, что временами даже у закаленных боями бойцов волосы дыбом становятся.
— Я не то имею в виду, Андрей. Не о том говорю… Человечество начиналось с обезьян. Если вы, конечно, принимаете теорию Чарльза Дарвина, а не Бога. Наших далеких предков не создавали взмахом божественной десницы. Мы, Андрей, не возникли ниоткуда. Хомо сапиенс все время творил себя сам. Из года в год, век от века.
— Что это вас понесло, Саввич? — удивился Левченко.
— Разве понесло, вам правда так кажется? Извините, я устал в последние дни. С этим всем, — кивок на загрызенных, — и вообще. Мне бы поспать, Андрей.
— Мне бы тоже. — Забыв, что находится в морге, Левченко понимающе улыбнулся. — Думаю, до утра у нас еще есть время.
— А утром что?
— Новый день. А вот будут ли новые жертвы. Не думаю.
— Почему?
— Кажется, в этот раз наш с вами волчище должен был утолить голод надолго.
— Думаете?
— Уверен. Как говорят, зуб даю. Но… вы же о чем-то начали говорить. Собирались сказать важную вещь для вас, для меня. Я перебил.
Нещерет устало отмахнулся:
— Так, мысли. Ничего серьезного.
— И все-таки?
— Глупость, Андрей, глупость.
— Начали уже, Саввич, так давайте дальше. Я же не отцеплюсь от вас теперь.
— Ну разве что. На самом деле ничего особенного. Просто. Жестокого человека часто называют зверем. Если бы животные понимали человеческий язык, такое сравнение вряд ли бы им понравилось. Однако. Вы никогда не думали о возможности обратного процесса?
— То есть? Процесса чего?
Доктор запутывал Левченко все больше. Андрей пытался удержать нить разговора, чтобы вовремя и будто между прочим спросить у Нещерета о том, ради чего пришел. Потому решил слушать терпеливо, ожидая подходящего момента. Понимал: таким, как Антон Саввич, нужно выговориться. Собственно, потому он сблизился со Стефановной — два человека с высшим образованием, которые еще не забыли
— Не знаю, объясню ли. Но закончу, сейчас закончу. — Нещерет, топчась на месте, уже развернулся к мертвецам боком. — Эволюция наоборот. Есть такая теория, точнее ряд теорий, изрядно популярных лет двадцать — двадцать пять назад. Дискутировались абсолютные глупости, как по мне. Но все же кому-то стукнуло в голову.
— У вас слишком долгое предисловие, Саввич.
— Боюсь, вы даже после подробного вступления не сразу меня поймете.
— Попробую.
Всякий раз, когда Андрей общался с Нещеретом и с Полиной Стефановной, ему хотелось признаться — не на улице найден. Какой-никакой, а тоже ученых родителей ребенок. Кое-что и от них успел почерпнуть, да и эти самые гены советская власть не отменила своим декретом. Но всякий раз отмалчивался, загонял настоящую натуру подальше, начиная старательно играть типичного солдафона.
