— Получается, некто ударил Колесникову головой о стену, она потеряла сознание, — Лунин тут же выстроил картину произошедшего, — затем этот некто открыл все газовые конфорки, оставил на столе зажженную свечу и, закрыв дверь на кухню, вышел из дома. Осталось немного подождать…
— А возможно, Колесникова сама пустила газ, после чего, теряя сознание, упала, ударившись затылком о стену, — весело возразил Коротков, — хотя ваша версия, несомненно, выглядит более кинематографично.
— Она что, сама тоже могла так удариться? — расстроился Лунин.
— Теоретически да, — подтвердил Андрей Леонидович. — Все зависит от того, было ли уже потеряно сознание в момент падения, или же Колесникова потеряла ориентацию и, падая, еще пыталась защитить голову, прижимая подбородок к груди. Во втором случае локализация травмы, думаю, как раз совпала бы с тем, что мы имеем.
— Ясно.
Илья печально констатировал понимание того обстоятельства, что в деле все стало еще запутаннее. Получив от медэксперта обещание прислать заключение, как только оно будет готово, на электронную почту, он распрощался с Коротковым и уныло уставился на лежащие перед ним на столе папки с документами. Желание заниматься чем-либо куда-то улетучилось, а потому, немного поразмыслив, Лунин решил, что крепкий и желательно продолжительный сон будет самым подходящим для него занятием. Придя к такому выводу, он удовлетворенно сложил папки в коробку и отправился в спальню.
Одной в пустой квартире было страшно. Но страшило ее не одиночество само по себе, а то, чем это одиночество неизбежно должно было закончиться. Поджав под себя ноги, она сидела на диване, уставившись в черный экран выключенного телевизора. Вернее будет сказать, не включенного. Смотреть телевизор без звука — это как-то неправильно. Она уже пробовала, и ей не понравилось совершенно. Хотя, надо признать, большей частью там говорили всякие глупости, но если включить музыкальный канал или какие-нибудь телепутешествия, то можно и послушать. Можно было. Раньше. Теперь уже нет. Теперь она боялась. Боялась, что болтовня работающего телевизора лишит ее возможности услышать самое главное. Услышать то, что делит ее день на две неравные части.
Господи, когда же это кончится? Кончится ли это когда-нибудь? Она с силой прикусила нижнюю губу, пытаясь болью прогнать обступившие ее сомнения. Кажется, на этот раз помогло. Боль, она ведь всегда оказывается сильнее всего остального. Главное, что она все еще помнит, когда эта боль к ней начала приходить регулярно. Сколько уже прошло, сто девяносто три? Верно, сто девяносто три дня. А это значит… Облизав окровавленную губу, она попыталась улыбнуться. Это значит…
Она вздрогнула, услышав тот самый звук, который так боялась пропустить. Теперь бояться ей было уже нечего. Теперь ее охватил ужас.
С утра Зубарев выглядел рассеянным более обыкновенного. Он потягивал приготовленный Ильей кофе, всем своим видом выражая немедленную готовность вновь принять горизонтальное положение.
— Тяжко? — полюбопытствовал, отодвигая пустую тарелку, Лунин.
— Стопудово какой-то коньяк левый оказался, — мрачно отозвался Вадим, — а может, все три.
Предположение Ильи о том, что слово «левый» в предложении стоит заменить на «лишний», оперативник решительно отверг, заявив:
— Если бухло годное, в себя можно и литрушечку втянуть. А тут что было? Две ноль пятых, одна ноль седьмая, да еще и на четверых. Я тебе точно говорю, кто-то им левак притаранил, небось, он как раз третьим нам и попался. Первые две я еще на вкус мог оценить, а дальше как-то слилось все.
— Я так понимаю, всех сотрудников придется по новой допрашивать, — заключил Лунин, чем вызвал у Вадима приступ бурного негодования.
— С какой это стати? — возмутился оперативник. — Лунин, ты вспомни, я вчера, между прочим, на своих двоих вернулся.
— Прямо из колонии, — иронично согласился Илья.
— Не, от колонии меня довезли, не помню кто, правда, — признался Зубарев, — но в дом-то я, как огурчик, заскочил. Ты бы и не догадался ни о чем, если б я сам не рассказал. И потом, я ж пока с ними со всеми общался, диктофон включал, так что у меня все записано.
— Все тосты? — усмехнулся Лунин.
— И тосты тоже. — Так и не допив кофе, Вадим встал из-за стола. — Ты так и будешь нудить или поедем к Нефедову?
— Поедем, — кивнул Илья, — нудить я и по дороге могу.
В кабинете Нефедова они пробыли около часа. За это время Зубарев успел выпить еще три кружки чая и дважды отлучиться из кабинета, каждый раз заговорщическим шепотом предупреждая:
— Я на минуточку.
Отказавшийся от чая Лунин удобно расположился в массивном обтянутом черной кожей кресле напротив сидящего по другую сторону стола в точно таком же кресле Нефедова. Внимательно слушая все, что рассказывал заместитель Кноля по производству, Илья задумчиво постукивал пальцами по лежащей у него на коленях папке. При всей словоохотливости хозяина кабинета в протокол записывать фактически было нечего.
