— Так это в драке нельзя, если по дурости сцепились, — отмахнулся участковый, — а если сходка решение вынесла, то не то что можно, нужно! Вот я и говорю, должны были его прирезать по-быстрому да и разбежаться, а вместо этого уж не знаю с чего, говорят, многие с перепоя были, дурь у них в башке взыграла, решили порезвиться. В цеху том тиски стояли. Промышленные, здоровенные такие. Вот в эти тиски Любавину голову запихали да рукоятку и стали помаленьку закручивать. У него уже из-под струбцин кровь ливанула, как один, особо дурной, предложил остальным, а давайте-ка с этой животины штаны стянем, да и оприходуем по полной программе. Ну те и согласились. Так-то обычно в зоне никого не насильничают, но тут, раз уж все равно помирать кабанчику, так пусть он других напоследок порадует. На счастье Любавина, успел кто-то операм цинкануть, что блатные пошли Сережку кончать. Когда контролеры в цех прибежали, картину они такую увидели: стоит огроменный мужик на коленях, сам без штанов, а голова у него в тисках зажата, и рожа вся красная от кровищи. И орет дурниной. Причем одно только слово и кричит постоянно: «Мама! Мама!» Зэки, ясно дело, врассыпную. Самую малость им времени не хватило. Один только напоследок рукоятку тисков крутануть еще разок успел, черепушка у Любавина и затрещала. Когда его, бедолагу в санчасть притащили, он в полной отключке был. Отправили в район, на «скорой». Там ему рентген сделали, оказалось, что череп треснул, но внутрь кости не сместились, так что мозг целый остался. Вот только работать он отчего-то в чистую отказывался. Я так думаю, испугался Любавин до смерти, вот, считай, почти и умер. Две недели он так в коме провалялся. А в один день раз — и глаза открыл. Доктора со всей больницы набежали, конечно, не часто у них такие пациенты встречаются. Один из них у него и спрашивает: милок, ты хоть помнишь что-то? А Любавин глазищами хлопает перепуганно и бормочет: «Мама! Мама!» Видать, что последнее у него на уме было, перед тем как сознание потерять, то к нему только и вернулось. И так свою эту маму он минут пять всем талдычил, а потом, видать, успокоился малость, понял, что ничего страшного с ним не происходит, и начал фамилию свою вспоминать. Только что-то у него от волнения в голове перемкнуло, только по слогам кой-как выговорить мог, и то не всю. Лю… Лю… Лю-ба…
Колычев откинулся на спинку стула и обвел присутствующих взглядом театральной примы, уставшей после долгого выступления и теперь ожидающей заслуженных аплодисментов от благодарных зрителей.
— Вот с тех пор его Мама Люба все и кличут, — через некоторое время, поняв, что аплодисментов так и не будет, добавил участковый. — После больнички в зону его возвращать не стали, сразу на бесконвойные работы перевели. Так он и жил при котельной, пока у него срок не подошел к досрочному освобождению. А потом Кноль его здесь, в поселке оставил. Он при местном сельсовете разнорабочим числится. Скажу вам, какая работа за ним есть, все в лучшем виде делает. Последнее время, правда, шустрить малость начал. Всё переделает, да и в тайгу ходу. Я его спрашиваю — ты чего там, Мама, в тайге делаешь? А он мне, представляешь, сухостой в рожу тычет. Ветки он, видите ли, в тайге собирает. Не абы какие, а чудные какие-нибудь, так чтоб на зверюшку какую похожи али на дракона.
— Да уж, — выразил общее мнение Вадим, задумчиво потирая ладонью шершавый подбородок, а затем повторил более уверенно: — Да уж!
— Веселенький у вас лагерь, — с нервным смехом прокомментировал Макаров.
— Уж не пионерский, — согласился Колычев, — так ведь те, кто сюда едет, они себе сами путевки оформляют, судья-то он только последнюю подпись ставит.
— Любавин тоже сам себе оформлял?
Должно быть, заданный Луниным вопрос прозвучал слишком резко, потому что участковый вдруг вздрогнул и, вместо того чтобы ответить, растерянно смотрел на вставшего из-за стола следователя.
— Так вы нам все натурально описали, Петр Григорьевич, — Лунин нервно постукивал костяшками пальцев по поверхности стола, — словно сами все время рядышком в кустах сидели. Я даже не буду спрашивать, откуда вы все это могли узнать. У меня только один вопрос: что ж тогда вся эта информация до сих пор к нам или хотя бы в прокуратуру не ушла?
