Примерно таков был ход мыслей сидящего за последней партой Ильи Лунина. Впрочем, за давностью лет сам Илья не был уверен, что мысли возникали у него в голове именно в такой последовательности, да и были ли эти мысли на самом деле, или он просто дремал, ухитряясь при этом сидеть с открытыми глазами. В чем он точно мог быть уверен, так это в финале.
— Лунин… Лунин! — сквозь толстую пелену раздумий прорывался к нему голос учителя. — Что ты нам можешь сказать по этому поводу, Лунин?
Не понимая смысла заданного вопроса, он вскакивал, крутя головой по сторонам в ожидании помощи одноклассников. Чаще всего эта помощь так и не приходила, зато в дневнике появлялась очередная не радующая глаз оценка, а порой к ней в придачу и короткая, отчего-то непременно заканчивающаяся восклицательным знаком запись, адресованная его матери.
Вот и сейчас, совершенно незаметно для себя самого Илья медленно провалился в тягостное болото размышлений, предположений и вопросов, ответов на которые он не знал. Некоторое время он еще продолжал улыбаться и кивать в такт периодически раздающимся оглушительным раскатам смеха, постепенно оказываясь все дальше и от лежащих перед ним на миниатюрной сковородке остатков овощей-гриль, и от очередной порции рассказываемых Зубаревым анекдотов, и даже от принесенного расторопной Катенькой второго запотевшего графина с водкой.
Пашка… Интересно, каково это — расти без родителей. Нет, не так чтобы интересно до такой степени, чтобы хотеть испытать подобное на своей шкуре, но все же интересно. Нет, неправильное слово! Хочется понять. Хотя, чего уж там понимать? Ничего хорошего в этом нет, можно не сомневаться. Правда, судя по тому, что Пашка рассказывал, когда он жил с матерью, было не намного лучше. Или не было? Так напрямую ведь и не спросишь, мать, какая бы ни была, все равно мать. Если бы было совсем плохо, он бы убежал. Убегать Пашка мастак. Чего только от директора интерната не пришлось выслушать за последние два месяца. С другой стороны, может, тогда он еще и не мог убежать, ведь был совсем мелкий. Или мог, но боялся. Иногда кажется, что Пашка совсем ничего не боится, даже страшно становится от этого его дурного бесстрашия. Страшно от бесстрашия! Иди-ка, Лунин, к доске, расскажи нам о тавтологии.
Если как следует присмотреться, на самом деле нет у мальчишки никакого бесстрашия. Ерунда все это, тряпочка, которой можно только размахивать перед разъяренным быком, но нельзя от него защититься. Как же она называется… ведь где-то читал… Вспомнил! Мулета! Изящный взмах руки, и она почти полностью закрывает стоящего на арене маленького человечка, неловкое движение — и вот уже покрывало бесстрашия отброшено в одну сторону, а человечек летит в другую, отчаянно извиваясь на рогах огромного зверя. Как он тогда сказал, стоя в коридоре отделения полиции? «Давай уедем скорее!» Да уж, сидеть взаперти никому не хочется, а ребенку тем более.
Интересно, как они там с Ириной уживаются? Впрочем, уживаются ли? Что, если Пашка забыл про свое обещание или, передумав, решил не навещать совершенно незнакомую ему неуклюже прыгающую на костылях женщину? Вот он, Лунин, в таком возрасте стал бы заниматься подобной ерундой? Вряд ли. Хотя, если бы мама попросила. Или отец, ради отца что угодно сделать можно. Но ведь он для Пашки никто, можно сказать, случайный знакомый…
— Лунин… Лунин!
Как и много лет назад, чей-то голос настойчиво пытался пробиться в его сознание. В одно мгновение Илья совершил головокружительный прыжок откуда-то из-под облаков, вновь оказавшись сидящим на деревянной скамье в окутанном полумраком зале ресторана.
— Лунин, ты чего загрузился? Вроде и выпили не так много.
Пытаясь уклониться от вопросительного взгляда сидящего напротив Зубарева, Илья уставился в свою тарелку, на которой все еще дожидался своей участи одинокий кусок телятины.
— Поведай, друг мой, причину столь тяжких твоих раздумий, — громогласно продолжал допытываться оперативник.
Говорить правду Илье почему-то совсем не хотелось, поэтому он ляпнул первое, что пришло ему в голову:
— Все про этого пацана думаю, Борискина. Может, зря мы его на ночь в камеру заперли?
— Вот смотрю я на тебя Илюха, — Зубарев окинул его придирчивым взглядом, — мягкий ты. Слишком мягкий.
— В каком смысле? — Разрезав медальон напополам, Илья отправил в рот кусок уже холодного мяса.
— Во всех, — усмехнулся оперативник. — И здесь, — он ткнул пальцем, указывая на прижимающийся к столу живот Лунина. — И вот здесь, — второй тычок был направлен Илье в область сердца. — Главное, чтобы мягкость твоя на мозг не перекинулась, а то, знаешь ли, размягчение мозга приводит организм в вегетативное состояние.
— Ежедневное злоупотребление алкоголем в вегетативное состояние организм не приводит? — нанес ответный удар Лунин.
— А я и не злоупотребляю. Все в рамках потребностей, а главное, возможностей. — Скептически взглянув на Лунина, Вадим покачал головой: — Нудный ты, Илюха. Мало того что мягкий, так еще и нудный. Не пойму, как ты с такими параметрами в органы затесался. Ты, поди, сам не помнишь?
