Хор голосов в строю мощно подхватил:
Ульяшов испариной покрылся, поют про маму и телячьи нежности, но, оспаривая, в строю прозвучало мощно и утверждающе…
— Вот, молодцы, аты-баты, здорово! — обернулся к Ульяшову генерал Коломиец. — Молодец, полковник, поздравляю. — Но руку пожал генералу Золотарёву. Золотарёв, неожиданно для всех, хвастливо заявил: «Это ещё не всё у нас. Да, Ульяшов?»
Ульяшов машинально кивнул головой: «Так точно!». Потом, стоя почти за спинами, гадал, что именно пообещал Золотарёв, о чём это он? Но спросить не мог, Золотарёв впереди стоял, Ульяшов, как и положено, чуть сзади и сбоку…
Игриво вопрошал запевала, рота бодро, почти хулигански, отвечала ему, да всем:
— Это «босоногий мальчишка» по телевизору поёт. Хорошо, стервец, про армию написал. Его песня. — По свойски толкнув Ульяшова плечом, с улыбкой заметил один из посредников, тот, что рядом с Ульяшовым всё время был, и бежал тоже…
— Ага, Агутин. — Угадал Ульяшов.
— Да-да, он. Я всё хотел запомнить, но… Слова спишешь, командир?
— Конечно, — отозвался Ульяшов.
— Ульяшов, — шевельнув пальцем, негромко позвал генерал Коломиец. — Хорошо вы заменили пограничников на артиллеристов. Молодцы. Я думаю, композитор с поэтом не обидятся.
— Так точно, товарищ генерал. Не обидятся.
— Вот и хорошо, аты-баты, понимаешь! — отворачиваясь и ободряюще глядя на проходящую роту, согласился генерал. — Так лучше.
— Агутина песня, товарищ генерал, — подсказал высокий полковник из свиты проверяющих, он с первой ротой бежал.
— Я знаю, — отмахнулся генерал и заметил. — А если обидится, мы его запевалой к нам поставим, на переподготовку. Ха-ха…
— Ха-ха-ха… — все одобрительно посмеялись.
Тем временем, на исходную позицию выходила вторая рота…
«Р-рота, шаго-ом, марш!» — послышалось громкое и резкое. И сразу же за этим взвился низкий трубный голос:
Громко вопрошал в песне бас запевалы… Ему мощно, шагая, отвечала многоголосая, раскрасневшаяся, молодая орава певцов…
Генералы и посредники, стоя на кузове грузовой машины, все, как один, подтянулись, оценивающе, восхищённо переглядывались, видел полковник Ульяшов. Молодцы, хорошо. Неожиданно, в общем, но здорово! Бодрит! Песня явно понравилась, да и солдаты старались, от души пели. Может, один только всего пел, запевала, остальные почти кричали, хвастаясь в припеве своей удалью, задором и молодостью. Но и это хорошо звучало. Внушительно! Доходчиво!
Громко топая, рота прошла, за ней, на исходную позицию выдвигалась следующая… Ульяшов, стоя рядом с генералами и другими штабными офицерами-посредниками, ревниво косил глаза на проверяющих, на своего генерала Золотарёва, с опаской на выстраивающуюся роту, переживал.
Ну вот, так и знал, с испугом подумал Ульяшов. Запевали два-три голоса, именно ту песню, которую очень не хотел слышать Ульяшов. Потому что не военная она, не маршевая. И только в припеве, когда вся рота вступила:
Увидел, на этой фразе проверяющие одобрительно закивали головами, а генералы понимающе переглянулись. Генерал Золотарёв даже своему заместителю большой палец в восхищении показал, молодец, мол, хорошую песню подобрали, одобряю. Вообще, мол, всё хорошо. Ульяшов кисло улыбнулся, потому что знал, какие слова последуют дальше, и они наступили…
