А музыканты, в колонну по одному, копируя шаг президентской гвардии (подбородок вверх, носок «туфли» в шаге вытянут, нога в колене прямая, локоть руки на уровне подбородка, другая прямая), ну, хохмачи, преувеличенно серьёзно, строго девяносто шагов в минуту (Тик в так!), один только Мнацакян шутливо (на публику) поклоны встречающимся на стороны отбивал, и ноги косолапил (он замыкающим шёл), великолепная пятёрка из музыкантов оркестра протопала в штаб. Именно туда. Старшина Хайченко в плановом порядке где-то по дороге отстал, свернул в туалет, что по пути был, в расположении второй роты. Метался сейчас Хайченко по лестничным пролётам, не знал, куда коллеги делись. А музыканты выше этажом уже шли. Где офицеры, где контрактники, где срочники, попадающиеся на пути — улыбались, уступали дорогу, кто шутливо честь отдавал, кто Мнацакяна по… ниже спины шутливо рукой пытался огреть. Оглядывались, улыбались, угадывали — какую-то хохму музыканты опять «удумали». Конечно! Естественно! А то чего же бы они тогда! Ей-ей!
Колонну Тимофеев привёл в полковую канцелярию. Перед дверью скомандовал: «Рота, стой — раз, два!
Тук-тук… стучит Тимофеев, и открывает дверь. За ним входят и остальные. С удовольствием замечают отсутствие начальника отдела (Самое то сейчас!).
Обыкновенная воинская канцелярия. Правда без сигаретного дыма, только парфюмерная отдушка и мягкие женские формы присутствующих. Пусть и с прямоугольными погонами на плечах, но всё остальное, оно не военное… Приятное. Женское. Женщины! Молодые, и всё такое прочее… Вошедшие расплылись в восторженных, заискивающих улыбках.
На окнах решётки, комната высвечена солнцем, на подоконниках цветы в банках, по стенам закрытые шкафы, четыре рабочих стола, на всех компьютеры, за столами сотрудники: три женщины. Контрактницы. Двум где-то около тридцати (Самое то!), третья моложе (Ещё лучше!). Все трое с погонами прапорщиков, здесь же и срочник, писарь. Он за меньшим столом, сразу за входом в строевой отдел, за барьером. Начальника строевого отдела в канцелярии сейчас нет (Очень хорошо!), но его китель, с подполковничьими погонами, висит на спинке его стула (Значит, где-то в штабе, может вот-вот вернуться. Нужно спешить). Наличествуют и две напольные вешалки. На них противогазы, несколько пилоток, и одна офицерская фуражка. Есть и столик для приготовления чая… Есть и барьер, граница доступа в помещение.
— Привет, девочки-красавицы! — расплываясь в широкой улыбке, преувеличенно восторженно здоровается Кобзев. — А вот и мы!
Такими же обрадованными улыбками светятся и остальные его товарищи. Солдат-срочник, писарь, за барьером, понимающе криво усмехается. Мнацакян с угрозой реагирует на ухмылку:
— Тебя это не касается, молодой. Закрой уши. Мы не к тебе пришли.
Срочник беззлобно огрызается.
— Я не молодой, я уже старик, у меня дембель осенью.
— Тогда уши и откроешь… — с той же приветственной улыбкой, парирует Кобзев, и, смахнув улыбку, грозно замечает писарю. — И вообще, дембель, нишкни, когда старшие разговаривают. — И вновь в сторону женщин расцветает очаровательной, мужественной, мужской улыбкой. Только для них, только для женщин. Умм!
— Инна Васильевна, а мы к вам, — коротко ткнув Кобзева в бок, с такой же радостной улыбкой сообщает Тимофеев.
Санька Кобзев мгновенно включается в игру.
— Да! Вы так, говорят, здорово Твардовского читаете, полк о вас только и говорит.
Прапорщик Смолина краснеет (Та, которая самая молодая и самая-самая… В общем, понятно что). Ей лестно услышать похвалу из уст музыкантов. Кто как не они, профессионалы, могут заметить талант, оценить мастерство, либо подсказать, подправить.
— Ага, вы шутите, — стесняясь, она опускает голову. Её подруги — прапорщицы, слушают разговор хоть и с полуулыбками, но с налётом тонкого скепсиса — естественная женская реакция на успех подруги. — Правда, что ли? — глядя на Тимофеева, спрашивает Смолина.
Подруги с сарказмом опускают глаза. Тимофеев и вся его «гвардия», как и все без исключения военнослужащие полка, числятся у них в записных поклонниках (В чёрных списках, значит) — это естественно (Потому что парни молодые, красивые, говорливые, активные). Но — все — увы! — на их взгляд, с жутко подмоченной репутацией: горазды на комплименты, на улыбки, даже на мелкие подарки, но всё это под одним понятным углом — им только — ля-ля, тополя (Понятно что), а ты потом, думай, переживай. Главное, они без серьёзных намерений. Без серьёзных!! И Тимофеев такой же. Тот ещё ловелас! Правда нашлась одна, говорят, американка. Из Америки. Ха, нужен он там! Но музыканты, как и другие мужики, в психологию женских оценок не вникают. По крайней мере, сейчас. Знают одно — пришли (Если пришли!), увидели (Если пришли!), и победили (А зачем же тогда, извините, шли?)!
Кобзев так и говорит Смолиной.
— Я бы с удовольствием, в приватной обстановке, послушал бы, или бы дуэтом спел.
Смолина жеманничает (Подруги же слушают!).
— Угу, спел бы, Кобзев. Скажи спасибо, что мой муж не слышит, он бы тебе спел… — беззлобно замечает она.
