— Вот дела! Не слабо! Я этого не знал. — Признаётся Золотарёв. — Ну, Уляшов, ну…. Мне он ничего об этом не говорил… Хмм…
— За честь войск, товарищ генерал, что только не… съешь… Хотя я это осуждаю.
— И я против. У меня есть встречное предложение к вам, товарищ гвардии полковник. Строго между нами.
— Я слушаю, — наклоняется Богданов.
— Только без утечки даже заместителям, — предупреждает Золотарёв. — Категорически «строго»! Под грифом четырежды «секретно».
— Моё слово командира пойдёт? — спрашивает полковник.
— Вполне, Виктор Владимирович, как и слово офицера, кстати, — замечает генерал. — Я предлагаю вот что: пусть всё идёт как наши заместители организовали, вроде мы не договорились, а мы с вами, так сказать, устроим им неожиданный…
— Форсаж?!
— Скорее форс-мажор, полковник. Полный, причём. С командованием я договорюсь.
Богданов энергично и с удовольствием потирает руки.
— Это мне нравится. Это интересно. Не возражаю. Главное, неожиданно. Как стрельба по целям со взлёта. Очень интересно. Это по-нашему.
— Теперь о сути и деталях. Что я предлагаю… — говорит Золотарёв.
— Внимательно слушаю.
Что удивительно, Тимофеев со своей «четвёркой» кое-что всё же придумали. Не растерялись музыканты в общей нервной какофонии, как некоторые, дирижёр, например, или старшина, взяли нервы и голову в руки, и пошли. В строевой отдел полка. За Тимохой. В затылок и в ногу. И пусть не все знали и понимали куда, и зачем идут (В армии это сплошь и рядом), знали одно, если Тимоха сказал «пошли», значит пошли. Это на опыте. Притом, перерыв же! Всё и получилось. И пришли (Куда надо!), и увидели (Что нужно!), и поговорили (С кем надо!), и вот, вам — пожалуйста! — необходимые исходные данные. На руках. В руках. Решающие! Драгоценные! Естественно секретные (Армия же!). Поход дал свои результаты: документ на пяти листах. Список. Правда в данный момент рассмотреть всё не удалось, потому что поступила команда: «Оркестр, на плац!». Тьфу ты, ну-ты, чуть не забыли: утро же, развод на занятия.
Музыканты бегом… Вовремя прибежали.
Успели!
— Так, всё, товарищи музыканты, — громко, поверх общего шума командует старший прапорщик Хайченко. — Закончили собираться. Через минуту выходим.
Общая суета в оркестровой канцелярии мгновенно усилилась.
— Ну, молодцы, мы! — вроде бы сам себе, восхищённо замечает Санька Кобзев — Там огроменный список… — Всовывая ремешок портупеи под погон кителя. — И все самородки?! Надо же! Здорово!
Старшина Хайченко он, как и остальные, здесь же крутится, в оркестровой канцелярии, уже подпоясался, сапожной щёткой смахивает пыль, улавливает не к месту восторженный и удивлённый тон Кобзева.
— Какой список? Какие самородки, где?
Гарик Мнацакян реагирует мгновенно, сообщает небрежно, как о понятном:
— Так в ювелирном, товарищ старшина. В Интернете.
Кобзев с Тимофеевым переглянулись находчивости Гарика — молоток! — оценили. А Генка Мальцев даже хмыкнул старшине: ерунда, мол, товарищ старший прапорщик, не обращайте внимания, в Интернете всё обман, гиблое дело! Интерес на лице старшины мгновенно исчез, бросил щётку в ящик, «откатился» к дирижёру. Что и требовалось… Нужно сказать, что в этот момент почти все музыканты как бильярдные шары по канцелярии туда сюда катались, собирались к выходу на плац. Этот разговор и не слушали.
Кстати, вопрос с Интернетом у старшины был напрочь закрытым, потому что выбрал он как-то с женой по Интернету обеим близняшкам модные джинсы… подарок, ко дню рождения. Не знали куда и девать потом — и размер не тот, и цвет не в дугу, и фасон другой, и лейбл… криво пришит. Сплошное разочарование. Подделка. Хайченки — все в оркестре знали — попытались было с невидимым Интернетом в спор вступить, но — увы! — едва не утонули в переговорах и переписке — бросили. Нашли выход: махнули рукой, положили в платяном шкафу, на полку. Для работ на дачном участке, наверное. С тех пор, Константин Саныч на Интернет сердится. «Как на воду дует». Не дружит.
Женька Тимофеев, только для узкого круга, для посвящённых, стучит ладонью по карману:
— Здесь все, кто демобилизовался за последние десять лет. За десять!
Мальцев, уже собранный и вооружённый своим тромбоном, удивляется.
— Это же институту на год работы.
Фррр…
— Нет, я думаю, проще всё, — открыв клапан трубы, фырчит Тимоха. — Минусуем тех, кто за чертой Подмосковья живёт…
— …ага, тех, кто в больницах, в командировках… — подхватывает Трушкин.
Гарик Мнацакян, округлив и без того круглые тёмные глаза, с готовностью дополняет.
— …которые в живых не значатся, в местах не столь отдалённых…
— Ага, — подначивая, продолжает Кобзев, — которые в горах…
Гарик мгновенно ступорится, лицо его темнеет, но Мальцев шлепком по затылку ставит Кобзева «на место», разрешает ситуацию.
Тимофеев видит это, кивает головой, прищуривается.
— Получится…
Но Трушкин перебивает.
— Можно не считать, как раз то, что надо. Ага!
Команда старшины «оркестр, выходи!» прерывает точные подсчёты. Музыканты оркестра, собранные, начищенные, экипированные, гурьбой потянулись в коридор. Топают уже молча. Настраиваются.
