На плацу прошло всё как обычно, как всегда, строго и чётко, без запинки.
«Поооолк, р-равняйсь… Смир-рно! Р-равнение… на ср-редину!»
Военнослужащие вытягиваются… Оркестр исполняет… Зам по строевой подготовке шагает… Полковник Ульяшов идёт… Всё как положено, всё как обычно. И смотр срочников к занятиям, и смотр сержантского состава, и совещание с офицерами…
Наконец…
«Поооолк, равняйсь… Смиррно! На прра-аву… По местам занятий шаго-ом… марш!»
И вновь оркестр бодрой музыкой провожает полк на занятия. Как спичкой огненный факел поджигает. Без бодрой военной музыки и не полк это, и не занятия, а партизанское собрание… А с оркестром — другое дело. Военная музыка в армии как оселок, камертон, душу настраивает, мысли и «физику» в боевое состояние приводит. Без искры, как известно, ни один факел ни гореть, ни светить не будет. Потому и… оркестр.
Последним с плаца уходит сам оркестр. Так всегда. Полковник Ульяшов «стоит» до последнего, ждёт, смотрит. Зная это, музыканты оркестра проходят перед полковником так громко и чётко печатая шаг, что позавидовать может не только знамённый взвод, но и президентский… Всегда образцово, и всегда показательно. Музыканты!..
А вот возвращаясь к себе в оркестровку, по лестнице они топают как гражданские. Через две ступеньки и не в ногу. И правильно. В уставе этого нет, да и лестницы мерного шага не выдержат, не рассчитаны.
«Квартет», пряча глаза от остальных, держится вместе. Мудро решив не рассказывать достижения товарищам, особенно дирижёру со старшиной, вдруг прокол, свои же и засмеют.
— А если среди них не окажется нужных нам? — В общем шуме топота спрашивает Трушкин.
— Тогда грустно нам будет, — уверенно заявляет Гарик.
— Но вероятность есть. — Пожимает плечами Тимофеев. — Пусть и маленькая, но есть.
На лестнице тесно. Мнацакян запинается, толкает Тимофеева плечом.
— А как мы их вычислим?
Вновь отвечает Тимоха.
— Уже вычислили. Век компьютерных технологий, коллеги. Всё у нас в руках, всё на службе человека. Инна и помогла. — Хвастает. — Даже «выжимку» сделала. Надо бы ей подарок какой-нибудь сделать, а? Как думаете?
Рассудительный Трушкин отзывается.
— Само собой! Естественно!
Услышав, Кобзев дурашливо подскакивает.
— О! Меня ей подарите, меня… Не подведу, ребята! Зуб даю.
— А почему это тебя? — Тесня друга, обидчиво вспыхивает Мнацакян. — Меня лучше. У меня кровь кавказская. И я хорош собой!
— Чегооо?
Если первое у Мнацакяна — не отнять, это понятно, то второе — сильное преувеличение. Но Гарик «мамой» может поклясться, что красивее его на Кавказе разве что только его отец, Григорий, и его дед Захарий. «Вы видели фотографию моего отца, а? Видели? А деда? — на полном серьёзе задирался Гарик, — вылитый я. Красавец! Оба!» Окружающие его друзья-музыканты военного оркесра, тонко усмехаясь или хмыкая, с ним соглашались. Потому что да, действительно, что-то особенное было в этом человеке. Было, есть. Гордое и мужественное. Но точно не красавец! Метр шестьдесят шесть. С резкими чертами лица, чуть округлым — орлиным — носом, слегка рыжеватой вьющейся шевелюрой, тёмной тенью выбритой щетины на лице, волосатым телом и на руках, и на спине, груди… Ценным может быть разве что только детали. Первое — в характере. За друзей — жизнь Гарик отдаст. Это можно не проверять, и «спички» не надо. Второе — это глаза. Большие и тёмно-тёмно коричневые, серьёзные. Как взгляд орла на вершине горы. Третье. Сухое гибкое тело, с прямой спиной и «танцующей» походкой, когда не в строю. Быстрой речью, жестикуляцией рук, и… гобой. Прирученный гобой, как живой. Словно с ним Гарик и родился. Кстати, и это известно, если где-то лежит его пиликалка, значит, и Гарик где-то неподалёку, если Гарика нет, значит и гобоя нет. Такие дела. Даже на разных неожиданных и плановых застольях, Гарик был со своим другом гобоем. Всё время что-то кавказское наигрывал, мягкое и гипнотизирующее, непрерывное и с форшлагами, триолями, прежде чем выпрямившись, задорно вскочить на носки… Оп-па! Некоторые — Кобзев, например, пробовали встать на носки туфель, сапог, босиком — но, увы! Не дано! И последнее. Что касается женщин, от них Гарик просто таял. Блондинки, брюнетки, рыжие… любые. Гарик сразу принимал на себя образ красавца-победителя. Считал, что одного его взгляда достаточно, чтобы женщины были на вершине блаженства. Чаще — он. Точнее, в основном он! От того и в спор вступал.
— Ага, кавказская… — противится ему Санька Кобзев. — А за мной Москва и вся Россия. Понял, король красоты? Так вот! Ну-ну, что на это скажешь, что? — Санька выгибает грудь, он чуть выше Гарика, но русским духом горазд, не уступит.
На что Мнацакян вообще глаза предельно выкатывает.
— Ты вот как! Вот как! Мать — Россия! А за мной, если хочешь знать, кавказские горы, лучшее вино и храбрость джигита! А! А?! — Гарик передразнивает Кобзева, заводит. — Что ты на это скажешь, что?
Женька Тимофеев вовремя выбрасывает «полотенце». Условное, естественно, как на ринге.
— Эй-эй! Успокойтесь!
