У Гарри совсем не осталось сил. Он устал считать секунды. Их оказалось слишком много. И одновременно мучительно мало. Он покачнулся и медленно осел на кровать. Смотреть в окно на школьный двор тоже было тяжело. Там, внизу, на залитой солнцем улице продолжалась жизнь. Там, за прохладной гранью стекла, был целый мир. Мир, не ограниченный белыми стенами больничной палаты. Мир, не загнанный в рамки неподвижности. Мир, у которого был завтрашний день и целая вечность впереди. Мир, существование которого не отмерялось девятью часами.
Девять часов жизни. Можно ли что-то успеть за девять часов? Можно ли что-то узнать и увидеть? Кого-то полюбить? Чему-то научиться? Останется ли время на сожаления? Останется ли на отчаяние? Возможно, стоит немного времени выделить на осознание? Сколько нужно минут на то чтобы всё вспомнить? Или чтобы всё забыть? Что бы попрощаться…
Есть ли сострадание у секундной стрелки?
Гарри безучастно смотрел на циферблат. Чертова стрелка походила на рапиру. Один рывок по циферблату — один укол. И каждый укол становился всё больнее. Он не хотел больше этого чувствовать. Он больше ничего чувствовать не хотел. Так было бы куда проще. Гораздо легче. И тогда, возможно, он смог бы подняться с кровати и куда-то пойти? Что-то сделать? Возможно, тогда эти девять часов не исчезали бы так бессмысленно?
Ещё десять минут канули в небытие. Гарри закрыл глаза.
Так во что же превращается уходящее время?
Луна говорила, что в звезды. Или в лучи солнца на закате.
Гермиона бы сказала, что оно превратится в прошлое.
Снейп, должно быть, предположил бы, что оно станет памятью.
Гарри вдруг с болезненной ясностью понял, что для него минувшие часы стали бездной.
Она раскрыла свою пасть у него за спиной, и каждая минувшая секунда падала в чёрную пропасть крохотным камешком почвы под его ногами и просто исчезала в пустоте. Он смотрел на часы и ждал, когда земли под ногами совсем не останется. Быть может, тогда его тоже не станет? И, возможно… только возможно, ему больше не будет так холодно. И так страшно. Возможно, он снова сможет дышать? Осталось подождать совсем чуть-чуть. И всё прекратится.
Интересно, чем было уходящее время для Тома?
Он совершенно неподвижно лежал на кровати. У него теперь не было жара, и он больше не задыхался. Не вздрагивал. Его лицо не кривилось от боли, на лбу не выступала испарина. Он не метался, терзаемый кошмарами. Не страдал. Он будто спал. Мирно и спокойно. Лишь лицо становилось бледнее. Под глазами залегли глубокие тени. Размеренное дыхание стихало, и сердце постепенно замедляло свой ритм, пока продолжалось действие «Живой смерти». Или это яд убивал его?
Восемь часов, двадцать минут и тринадцать секунд. И уже двенадцать. Одиннадцать. Десять.
Гарри приказал себе прекратить считать.
Во что для Тома превратилось время?
В палату снова заходила мадам Помфри. Она что-то говорила Гарри. О чем-то спрашивала. Он что-то ей отвечал. Он не знал, о чем они говорили, только запомнил, как школьная медсестра в молчаливой поддержке чуть сжала его плечо и оставила на столике рядом с ним стакан тыквенного сока и пару сэндвичей. К нему подходил кто-то ещё. Кажется, Дамблдор. Поттер не стал с ним разговаривать и не стал слушать. Потом вернулась Гермиона. Гарри рассказал ей про чертовы девять часов. Она тоже что-то говорила. Потом долго сидела возле кровати Тома и, должно быть, плакала. Хотя Гарри не был уверен.
Он не смотрел на неё.
Он смотрел на часы.
На белый циферблат с чёрными цифрами, где тонкая, похожая на рапиру секундная стрелка жадно пожирала время, и в бездну за спиной Гарри осыпалось всё больше камешков.
«Скоро их совсем не останется», — почти с радостью подумал он.
Солнце мягко коснулось краем горизонта. Облака окрасились в красно-розовые цвета, а небо стало почти фиолетовым.
Во что превратилось время для Тома?
Гарри смотрел на свои ладони и думал о том, как держал руку друга в своей. Он рассматривал следы укуса на пальце Арчера и, кажется, ещё надеялся найти способ его спасти. Когда он потерял эту надежду? В какой момент она исчезла в бездне вместе со временем? Должно быть, когда Гарри сел на эту кровать возле окна и больше не смотрел на друга.
Теперь же он думал, что у Тома были очень холодные руки. Они всегда были такими холодными? Снейп что-то говорил об этом, так? Что это яд забирает тепло.
Так во что же превратилось время для Тома?
Том ненавидел снегопады. Но любил холод. Не любил зиму, но обожал бродить по снегу. Как могло в одном человеке сочетаться столько странных противоречий?
Он говорил, что в зиме нет смысла. Она ничего не создает, только разрушает. Он говорил, что снегопады коварны и обманчивы. Что заблудившись среди вьюги, ты никогда не найдешь дороги назад. Говорил, что снег оглушает и ослепляет.
