В связи с подготовкой конференции в Ялте в Москву 22 января прибыла делегация КРН и Временного правительства. Для новой власти это было первое официальное внешнеполитическое событие.
По просьбе Временного правительства СССР согласился оказывать продовольственную помощь населению освобожденных районов. Были даны положительные ответы на экономические запросы польской стороны, в том числе Москва подтвердила свое участие в восстановлении Варшавы, что Сталин обещал еще в ноябре 1944 г. на встрече с делегацией жителей Праги. Приказы, поступавшие из Ставки Верховного Главнокомандования и ГКО, предписывали командованию действующей армии «безвозмездно выделять из резервов фронтов десятки тысяч тонн продовольствия населению крупных промышленных центров страны». В январе-марте 1945 г. продукты питания получали Краков, Варшава, Лодзь, Катовице, Ченстохова, Познань и др. Тогда же по предложению Сталина продовольствие для жителей столицы и других польских городов поступало в качестве дара из продовольственных фондов правительств РСФСР, Украины, Белоруссии и Литвы{227}.
Основным предметом советско-польской встречи было согласование позиций по вопросу польско-германского разграничения. Обсудить его предстояло на Крымской конференции. Польские обоснования тех приращений, на которые страна претендовала, были донесены до мировой общественности в редакционной статье газеты «Правда», где указывалась линия, которая, по мнению Варшавы, должна стать границей. Она отстаивалась советской делегацией на конференции в Ялте, проходившей с 4 по 11 февраля 1945 г.
Главы великих держав – И. В. Сталин, Ф. Д. Рузвельт и У. Черчилль встретились тогда, когда Красная Армия вышла к границам Германии. Война в Европе завершалась. Настало время согласовать военные действия союзников на ее заключительном этапе, обсудить проблемы урегулирования в Европе и устройства послевоенного мира. В Ялту, как и в 1943 г. в Тегеран, не были приглашены представители тех стран – членов Антигитлеровской коалиции, в том числе польские политики из Варшавы и Лондона, судьбу которых решали «сильные мира сего». Руководители великих держав, исходя из своего военно-политического и экономического вклада в разгром Германии и стран фашистского блока, считали себя в праве определять судьбы народов мира. Таков был дух того военного времени{228}. Столь далеким от демократии принципом руководствовались все участники конференции в Ялте. Но при дележе послевоенных геополитических и имущественных «трофеев», чем фактически занимались Сталин, Рузвельт и Черчилль, решая, как общие проблемы (разгром Германии и Японии, безопасность послевоенного мира), так и собственные национально-государственные задачи, представитель СССР располагал существенным преимуществом. Бои шли в 60 км от Берлина, и это было неоспоримым «обоснованием» геополитических претензий СССР для Рузвельта и Черчилля. Тем не менее, оба политика сделали максимум возможного, чтобы принудить Сталина учитывать их политический «голос» и уступать в обмен на их уступки, что сказалось на упорных дебатах по одному из существенных вопросов – о власти в Польше. Союзники понимали, что о восстановлении СССР отношений с «польским» Лондоном речь уже не могла идти ни при каких обстоятельствах, что шансы руководителей «подпольного государства» устранить коммунистов от власти слишком малы. В Варшаве работало Временное правительство; войска НКВД, пришедшие вслед за действующей армией, и подразделения создававшейся польской госбезопасности подавляли попытки подполья развернуть вооруженное сопротивление новой власти в советском тылу. Поэтому на встрече в Ялте речь могла идти не о признании «лондонского» правительства, пусть и обновленного, но о создании нового – «общего» – кабинета.
Польский вопрос стоял в повестке дня семи из восьми пленарных заседаний, дебатировался долго и ожесточенно. По словам У. Черчилля, Польша была самым неотложным поводом для Крымской конференции. Этот вопрос обсуждался в двух аспектах: состав правительства и конфигурация территории. Без особых дискуссий принималось решение о восточной границе. Союзники СССР уже не раз в годы войны высказывались на этот счет, и теперь подтвердили свою готовность считать таковой «линию Керзона». Это означало, что восточные земли довоенного польского государства, включая центры польской общественно-политической и культурной жизни – Львов и Вильно, останутся на советской стороне{229}.
