— Я думаю, коллега, — сказал он, — что нет никаких оснований возражать против того, чтобы прокурор Боровый продолжал осуществлять надзор за ведением этого дела. Он знает его лучше, чем кто-либо, и желает лишь установить истину, а ведь все мы заинтересованы именно в этом. Я понимаю ваши сомнения, но тридцать девятая статья здесь совершенно не подходит. И я тоже считаю, что это дело надо довести до конца.
Мы встали. Роман на минуту задержал меня в коридоре.
— Я начну с допроса Хамского и проверки документов по всем этим квартирам, — сообщил он, — и если что — дам тебе знать. А что теперь у тебя?
— Собираюсь подзубрить Жилищный кодекс, — буркнул я. — Давно я этим не занимался. Правда, я знаю, к кому обратиться за помощью.
Амерский позвонил мне в половине второго и сообщил, что в квартире на улице Кавалеров прописан некий Ян Новак. До этого там жила какая-то старушка, якобы его родственница. Старушка, ссылаясь на свою немощь и преклонный возраст, попросилась в дом для престарелых. А что касается Новака, то никто его толком не знает, дворник же говорит, что на самом деле он там не живет, квартира стоит пустая. Само по себе это, конечно, еще ничего не значит: человек может находиться хотя бы в длительной командировке. Интереснее то, что Новак прописался на улице Кавалеров незадолго до того, как старушку забрали в дом для престарелых, по ее, впрочем, собственной просьбе, а потом устроил так, что освободившаяся квартира была передана ему. Что касается улицы Якобинской, то там в данный момент живет архитектор, который купил квартиру полгода назад у некоего Мирослава Гурного, а где этот Гурный живет сейчас — неизвестно. Формальностями занималась какая-то дама по доверенности Гурного.
— Ничего не понимаю, — вздохнул я. — А вы что обо всем этом думаете?
Амерский задумался и некоторое время молчал.
— Если вы правы и все это связано с одной аферой, — сказал он осторожно, — то существует лишь одно объяснение: между Новаком и Хамским существует какая-то связь, которую мы и должны установить.
— Точно, — признался я. — Если в это дело входят еще и родственники и их семьи, то они могут манипулировать большим количеством квартир.
— Вот именно.
— А этот… Гурный, он кто?
— Понятия не имею. Может, вы в конце концов заставите своих людей взяться как следует за работу, а то у меня уже ноги отваливаются. Пока!
Я посмотрел на часы. Без двадцати три. Опять я вернусь поздно вечером, Эля будет злая как черт.
Януша я застал в нотариальном бюро. Он с благоговением перелистывал пожелтевшие страницы толстенных томов.
— Придется тебе, старик, уделить мне пару минут, — я уселся поудобнее и объяснил, чего от него хочу. Мое предложение отнюдь не обрадовало его.
— Опять я должен лекцию читать, — вздохнул он, — ну ладно, Бог с тобой, кое-что расскажу. Тебя ведь прежде всего интересует правовое положение довоенных домов на территории Варшавы, правда? Дела обстоят следующим образом. Осенью 1945 года появился закон о том, что вся земля в столице переходит в собственность городских властей. Дома, состоящие более чем из четырех квартир или двадцати комнат, были переданы государству. В то же время небольшие дома остались в частных руках. Их владельцы, если только это не противоречило планам развития города, автоматически и безвозмездно получали в свое пользование землю, на которой стоял дом. Но, понятно, что в это время и думать было нечего о том, чтобы оставить эти дома исключительно в распоряжении их владельцев. Тем более, что часть из них в то время была за границей.
Закон о государственном распоряжении жилплощадью и контроле над наймом дал начало так называемым жилотделам. Они распределяли квартиры, в том числе и в частных домах, и те, кто получал ордера, вселялись туда на законных основаниях. В том случае, если дом принадлежал государству, или же владелец не заявил вовремя о своих правах на недвижимость — а такое происходило сплошь и рядом, сам знаешь, какой хаос царил сразу после войны, — государство выдавало жильцам письменные свидетельства о том, что если они своими силами восстановят и отремонтируют здание, то в будущем могут рассчитывать на исключение дома или квартиры из-под власти жилотдела. Эти договоры были выгодны обеим сторонам, потому что государство не имело реальной возможности справиться с ремонтом и восстановлением всего жилого фонда, а жилец, отстраивающий дом за свой счет, рассчитывал, что когда-нибудь он станет его полноправным владельцем.
