– Что ты, сынок! Я и не летала с тех пор, как сюда приехала! У нас с Луишем и загранпаспорта нет! – возразила Марья. – Да и что это ты вздумал на себя клеветать? Ты очень отважный, милый! А любовь я на тебя нашлю, не беспокойся. Мне это даже проще на расстоянии!
Засыпая, Болек подумал, что завтра же накупит Марье русских подарков – павловопосадских платков, льняных рушников, вологодских кружев, прихлопнет всё это жостовским подносом и отправит срочной посылкой. Вряд ли подаркам найдётся применение в быту, но сердцу Марьи Всеволодовны будет радостно – прислал «сынок».
Прошедшая ночь была странной. Одной из многих странных ночей, которые выпадали на долю Болека. Ему доводилось спать в лодке, в космическом коконе юрты, на заваленных снегом маленьких аэродромах. На этот раз необычность заключалась в том, что у него нашла ночлег робкая собака Марфуша – существо, языка которого он не знал. Марфуша переживала в чужом доме. Сидела у двери комнаты, устало свесив голову, смыкая веки, но не осмеливаясь лечь. Угощение лишь немного смягчило её тревогу. Когда же чужой человек гостеприимно предложил ей расположиться в кресле, Марфуша поджала уши и сбежала в прихожую, где ещё пахло землёй приюта, соскользнувшей крохотными комочками с ботинок Аси. Уснула не скоро и во сне вздыхала тяжело и горько, мешая Болеку спать. Он слушал собачьи вздохи, как детские всхлипы.
В семь утра пришла Ася. Ответив на звонок домофона, Болек включил кофеварку – ему нужен был аромат «позитива». И действительно, когда Ася вошла, стало ясно – от умиротворения не осталось и следа. Губы его младшей кузины были сжаты, лицо выдавало боль и решимость. С тревогой волчицы она обежала взглядом прихожую – где Марфуша?
– Ушла спать под стол, – сказал Болек и открыл дверь кухни.
Ася скупо погладила расплясавшуюся от радости собаку.
– Позавтракаешь со мной? Расскажу, как переночевали! – предложил Болек, хотя уже видел: ни хлынувший из двери запах славного колумбийского кофе, ни даже фирменная улыбка волшебника не помогли. Единственное, что оставалось, – принять и разделить Асин тон.
– Спасибо, не могу, – сухо сказала Ася. – Мне надо Марфушу к Пашке, а потом у меня утренняя группа. И ещё надо придумать, какую пошлость будем сегодня рисовать, чтобы этим дурам понравилось.
– Понятно. Будете с барышнями рисовать что-нибудь миленькое… – мягко перефразировал Болек. – Видишь ли, Ася, на свете очень мало подвижников! Редко, когда попадётся хотя бы один на группу. А обычным людям порой очень хочется нарисовать что-нибудь, просто для радости, без высшего смысла – это придаёт им сил. Ты придаёшь им сил, понимаешь?
– Не надо меня тут нейропрограммировать! – отрезала Ася.
– Кстати, у меня тоже сегодня семинар. Целый зал честолюбцев – и ни одного подростка, который просто хотел бы стать ветеринаром! – сказал Болек.
– Так не ходи! – бросила Ася. – А насчёт подвижников – я, как дурочка, поверила Соньке, что ты место для приюта ищешь. Но оказывается, ты просто спросил там у кого-то, кто уже и думать забыл – все всегда забывают. Зачем тогда зря болтать? Спасибо, конечно, за Марфушу… – смутившись, заключила она и, взяв собаку на поводок, поскорее вышла за дверь.
Болек вздохнул, поднял полотенце, на котором спала Марфуша, и сунул в стиральную машину. Затем вышел на середину комнаты и, глядя в широкий полукруг окна, несколько раз подпрыгнул, болтая руками, как тряпичная кукла. Укрытые дождливыми облаками крыши прыгали вместе с ним.
Расслабив таким образом мышцы, он констатировал, что критический излишек печали удалось вытрясти. С тем, что осталось, можно жить. Через полчаса, свежий, прозрачно-грустный, в тон дождливому утру, Болек вышел на весеннюю улицу.
Его путь лежал в офис на набережной. Сегодня днём он должен был провести трёхчасовой семинар для практикующих тренеров: новый взгляд на бизнес-коучинг или что-то вроде того. Название придумала Софья. Но прежде чем погружаться в опостылевшие дела, Болек решил позволить себе лёгкую трапезу.
Поселившись на новом месте, он первым делом обследовал окрестные заведения и выбрал наиболее подходящее для одиноких воскресных завтраков и позднего чая. Ему понравилась терраса с парой газовых ламп и тихим джазом, не наносящим существенного вреда мыслительному процессу. К тому же ясным утром над старинными московскими особнячками вставало солнце. Подставив лицо его лучам, можно было вообразить себя где-нибудь в парижском кафе с видом на Сен-Жермен-де-Пре. Тем трогательнее выглядела отделка интерьера – пледы и шторы цвета листвы платанов.
В углу, где им был облюбован столик, стоял «пюпитр» с газетами на английском, французском и русском. Болек брал разные, в зависимости от настроения. И особенно хорошо было завтракать в воскресенье, слушая глубокое и округлое пение русских колоколов, столь не похожее на плоский звон Европы. В этом месте, под согревающей плечи лампой он чувствовал себя спокойно. Здесь была та же путаница времён и стран, которую Болек ощущал в себе самом.
