– Это ты смотришь на меня как на солиста венской оперы, потому что меня любишь. Уверяю тебя, они более практичны, – морщась, возразил Болек. Он сидел в углу диванчика, подперев висок бутылкой с горячей водой. Спазм не проходил, напротив, становился чётче, в нём как будто начали вырисовываться прутья клетки, разлиновавшей сознание.
– Почему ты передумал? – сев напротив, спросила Софья. – Я боялась, ты начнёшь толкать им свои новые идеи, про истину. Неужели та тётка тебя сбила?
– Почему передумал… – Болек поставил бутылку на столик и потёр лицо ладонями. – А вот потому. О каком доверии может идти речь, если я начну срывать занятия? Знаешь, Соня, конечно я сам во всём виноват – во всей нашей жизни. Тогда, у бабушки, я был маленький. Я просто не был готов к трудностям и потребовал, чтобы мне дали вытащить другой билет. А какой другой? Откуда другой, если он всего один? Просто фальшивку сунули, и покатился в чёртову сторону. А сегодня ночью мне стало грустно, и я позвонил Марье Всеволодовне. Ну, помнишь, я тебе о ней говорил? Так вот, она во спасение обещала наслать на меня твою любовь. Как ты на это смотришь?
Софья знала, что проклятый манипулятор читает её мимику и интонации, всё её раненое существо, как внятный печатный текст, и постаралась совладать с чувством.
– Кто-то там нашлёт на тебя мою любовь! Прекрасно! – сердито проговорила она. – А я? А обо мне кто-нибудь хоть раз подумал? Или опять всё в одни ворота?
Вчера сгорел приют и Ася узнала «правду о Лёшке». Вчера же к вечеру обнаружился страшный плод его деяний – погибшая собака. Худая Мышина мордочка, хилые лапы и редкая шерсть, сгорбленный излом позвоночника – знакомое, жалкое и теперь уже мёртвое существо нашлось под обгорелыми досками зимника.
Это было накануне, а утром, как раз ко времени, когда Ася, забрав у Болека Марфушу и доставив в приют, вернулась домой, подготовиться к занятию с воскресной группой, Лёшка пришёл мириться. Боясь опять нарваться на отповедь свояченицы, он открыл дверь своим ключом. Снял куртку, постоял, ожидая – не выйдет ли кто? Тяжко вздохнул и, подхватив под мышку припасённый подарок, направился в комнату.
Когда Лёшка вошёл, Ася сидела за своим маленьким столиком в спальне и простым карандашом рисовала качели. Как и в приюте, они были устроены между двумя деревьями, только крепились невозможно высоко, у самых макушек. Рисунок запечатлел высшую точку разгона – миг, когда «пассажирка», девочка лет семи, сорвавшись с доски и раскинув крыльями руки, взлетала над кронами леса. Вопрос о её приземлении оставался открытым.
– О! Рисуешь? – заробев на пороге комнаты, проговорил Лёшка. – А я нам с тобой подарок принёс! – И вынул из пакета полуметровую раму.
Это была одна из тех картинок, что развесил в подъезде их предприимчивый сосед. Тоскуя о несбывшихся планах, Лёшка выбрал море – васильково-синие волны с отрадным мазком белил по линии горизонта – парус!
– Ну, ты, конечно, лучше рисуешь! – на всякий случай прибавил он. – Но нельзя ведь только своё вешать! А хочешь, на дачу вашу отвезём, родителям подарим?
Ася коснулась взглядом фигуры мужа и продолжила штриховать.
– Ну ты чего? Совсем, что ли, обиделась? – Лёшка бросил картину на кровать и сел перед женой на корточки. – Обиделась, что я ночевать не пришёл? Ну а я-то ведь тоже обиделся! А вчера меня Сонька вообще огрела! Что, типа, я чего-то там у вас поджёг. Я не знал прямо, куда бежать. Побежал к Сане, а у него Маруся болеет. Он сказал, чтобы я не слушал глупостей. Чушь всё это, ничего я не поджигал! Ты брату хоть своему веришь? Мелкий Трифонов у вас просто рехнулся со своими хвостатыми. Ну! Ася! – И он просительно потянул Асю за локоть.
Ася обернулась с влюблённым и грустным, тихим лицом. Лёшка подумал было, что примирение удалось, как вдруг заметил тонкие проводки: под Асиными пушистыми волосами были наушники. Она «смотрела» на музыку.
Тогда, проявив изрядное терпение и жажду мира, Лёшка встал, вынул из ушей жены «затычки» и произнёс свою речь ещё раз. Он сказал, что у них будут дети – как минимум двое, будет своя квартира и работа хорошая. Вот он закончит институт, и всё у них со временем будет, что она только ни пожелает. Хоть Париж! И бросаться этим всем из-за временных недоразумений не просто глупо, а непозволительно. Он, Лёшка, этого не допустит.
Ася смотрела на него глухо – «через стекло». Если бы Лёшка был чутким, он понял бы, что Асино существо отторгает предложенную им жизнь, рвётся из неё прочь, как из выношенной скорлупы, чтобы родиться в ином мире. Но для него выражение Асиного лица означало только, что он опять ляпнул не то, не с тем самоцветом посулил колечко.
Он вышел из комнаты растерянный и красный, рыская взглядом – в какую стену долбануть кулаком. Наткнулся на дверь в гостиную и, нажав ручку, заглянул. Серафима возилась с цветной бумагой и клеем на застеленном газетой журнальном столике.
– Живодёр ты! – крикнула она слышанное накануне слово.
