– Давай меняться. Я возьму твою ненависть. Это такой очень известный приём, ты знаешь, конечно. Вот, пуговицу оторви от пальто и дай – я её раздроблю на мелкие кусочки и потеряю. А тебе в обмен от меня – просто на удачу… – Курт взял Асину руку и плеснул в ладонь небесные камушки. – Я эти часы увидел в Барселоне, в лавочке со всякими штуками, и сразу понял – тебе. Вернее, нет. Я их купил в подарок… ну, не смейся только! – моей душе. Они, правда, не работают. Но это и хорошо. Если нет практического применения – значит, это талисман. Или просто чётки.
Ася перебрала звенья. Наивные бабочки в мареве бирюзы, с песком в прожилках трещин оказались теплее пальцев. Серебряная оправа потемнела. Стрелки на диске цвета старой фотографии показывали Новый год – без двух двенадцать.
Ася присела на корточки:
– Чернушка, тебе нравится?
Собака обнюхала браслет и тихонько фыркнула.
– У нашей бабушки была такая брошка, со стрекозой. Она потом куда-то делась, – сказала Ася, не отрывая взгляд от подарка. И, вдруг улыбнувшись с задором, накинула часы на запястье. Щёлкнула замочком и с удивлением поглядела на дарителя – как вышло, что браслет ей впору? Обычно всё всегда велико.
– Я отвинтил пару звеньев, – скромно признался Курт. – Но это не наручники. Совсем не обязательно надевать. Это как чётки или даже просто…
– Да! – кивнула Ася. – Надо теперь оторвать пуговицу.
Задача оказалась не из лёгких. Ася справилась с ней, уже когда подъехал трамвай. Крепкие нитки не поддавались, пришлось дёрнуть с «мясом». Клок ткани на пуговице мог означать только одно – ненависть вышла из сердца с корнем.
– Ну вот, я стал Болеславом! Класс! – улыбнулся Курт, сжав в кулаке полученную от Аси серую пуговицу.
В трамвае Ася села на одинокое сиденье в конце вагона, пристроив на коленях Чернушку.
Курт видел в окне Асино беленькое детское личико, такое чистое и дорогое. Она смотрела на него без улыбки и без надежды – но как будто с удивлением. Потом вдруг встрепенулась и помахала рукой.
Сердце больше не мигало вспышками, и, кажется, листва потемнела – салатовая дымка ушла, уступая место лету. Но он успел. Он успел, не правда ли? Курт вспомнил, как два года назад свернул с центральной улицы, где вечный шум, и нашёл в тихой лавочке бирюзовый ручеёк. Два года безверия и опущенных плеч – и вот она с ним. Ожесточившаяся, почти безумная – но зато с ним. Утратившая родовую спасёновскую благодать – но с ним, с ним. И теперь, чтобы спасти свою жертву, ему предстояло совершить шаг. Тот, что ещё вчера был немыслим, но сегодня – по силам.
Перейдя дорогу, Курт прошёл по опушке леса и свернул на аллею. Он переживал вдохновенное и собранное состояние, похожее на полёт, когда все реки и тропинки видны, как на карте.
Деревья приветствовали его, Курт чувствовал теплоту их прибывающей жизни. Ему нравилась тускло проглядывающая луна, золотая и стёртая, как фрагмент фрески, и редкий посвист птицы – соловей прочищает горло перед майской своей вечеринкой.
Он шёл, обнимая весеннюю ночь, как в самый счастливый час обнимают возлюбленную, рукою обвив плечо, шагая в ногу, дыша согласно. Естественный наркотик влюблённости вытеснил тяжесть вины. Заметив под фонарём начавшую оперяться берёзу, он подпрыгнул и, ободрав с плакучей ветки несколько почек, разжевал. Вопреки ожидаемой горечи, с умилением почувствовал сладость и свежесть. Берёза не обожгла его – наоборот, приласкала. «О, какая ты хорошая, жизнь!» – мысленно поблагодарил он и вдруг ощутил, как благосклонно на него смотрят глаза учителя – удивительные, тёмные с оттенком зелени и мелькающим в глубине солнцем. Всё-таки у простых смертных таких не встретишь! «Я всё исправлю! – ясно подумал Курт. – Верь мне – я всё исправлю!»
Приняв решение, он вернулся к запертым в шахматном павильоне собакам и, устроившись на ступеньках под звёздным небом, поработал на славу. Код летел, как финал романа.
К утру над лесом распустилось солнце. Навстречу ему из кружева крон зазвенели птицы. Пение и солнечный свет встретились и укрыли сияющим куполом пепелище Полцарства.
За ночь мысль созрела и предстала перед Куртом в виде взвешенного решения. Расклад выглядел так. Первое: Ася не вынесла разочарования в муже и обрушилась в ненависть. Второе: из-за аварии Софье грозит тяжба за дочку. Курт хотел заплатить по обоим счетам, и как можно скорее. Теперь это казалось ему посильным, более того, желанным, как желанно для альпиниста терпеть лишения, чтобы покорить свою вершину. Главное же – он не мог дальше обманывать Асю.
Внезапная и окончательная честность – бомба, способная накрыть взрывной волной немало судеб, это Курт понимал. Маруся и, следовательно, Саня – вот были ближайшие жертвы запланированной исповеди. Кто, кроме них? Родители. Ещё бы – сын в тюрьме! А хотя, может, и обойдётся.
Оценив список, Курт решил, что должен предупредить Марусю. Это будет по-человечески. В конце концов, не ему бросать в неё камень. Интересно, что она предпримет? Нанять убийцу ей, пожалуй, не хватит времени. Может, попробует отравить?
