– Пашка разочаруется, – честно ответил Саня, присаживаясь рядом. – В лесу как в раю у нас было. А тут вон – поезда.
– Разочарование – это привычка сдаваться, когда игра не закончена. И незачем эту привычку поощрять! – решительно возразил Болек. – Или, может, вы надеялись, свору псов пустят в Александровский сад? Саня, твои сантименты всех их ослабляют! Если любишь, будь пожёстче!
Саня вздохнул:
– Пожёстче можно, конечно. Но это уже не то. Всё-таки сама-то любовь – это пух лебяжий. А то, что ты говоришь, – это просто к любви примешиваются другие элементы – рациональность, ответственность, и получается такой сплав…
– Чудесно! Пусть все умрут, главное, чтоб на перине! А как же ты Пашку заставляешь математику учить? Лечишь ты как? Пухом?
Порывами ветра по участку носило лист картона. Он взмывал и падал, отлежавшись, начинал волочиться по земле, перекувыркивался и снова взмывал. Саня молча и как будто с виной наблюдал за нелепым танцем.
– Короче! Не нравится ему – пусть работает и добивается лучшего! – заключил Болек. – А пока и здесь хорошо. Можно врезать в забор калитку – и будет прямой выход к лесу. А если железная дорога смущает, то зря! Это практически море с кораблями!
Он встал и, поймав танцующий лист, отнес за «ракушку». Теперь, без свидетелей, можно было поговорить о личном.
– Ты, Саня, не сердись на мой тон! У меня тоска! – сказал он. – Мне кажется, я проживаю историю мытаря. Брошу деньги на дорогу и пойду в социальную службу, в какой-нибудь реабилитационный центр. Как думаешь, возьмут меня с моим резюме? Сонька будет рвать и метать.
Саня удивлённо взглянул на брата.
– Да ладно, не бери в голову. Это я уж так… Лучше скажи, что про Софью думаешь?
– Про Софью? – переспросил Саня. Мысль о сестре была больной. Как сломавшийся светофор, она мигала в уме, не давая покоя. – Знаешь, я, пожалуй, поговорю с Куртом! – сказал он и вопросительно взглянул на Болека, одобряет ли тот. – Даже если признаваться бесполезно, ну, пусть хотя бы относится по-человечески… И ещё! Ещё одно есть срочное дело! – прервал он сам себя, сбитый накатом новой тревоги. – Ты понимаешь, Илья Георгиевич хрупкий! Я не могу тебе объяснить, но чувствую. Сейчас стал очень хрупким! Мне бы его запихнуть как-нибудь в двадцать третью, пролечить! – сказал он и, поднявшись с бревна, сделал несколько взволнованных шагов.
– О! Да ты брат, оказывается, тоже профнепригоден! – поставил диагноз Болек. – Вот что, Саня! Я тебе как врач прописываю с сегодняшнего дня две бесценные вещи. Они тебя вытащат! – сказал он и, приобняв взбудораженного Саню за плечо, повёл прочь с площадки. – Во-первых, тебе надо спать. Хотя бы часов по семь. Прости, сегодня я сам тебя дёрнул. Больше не повторится! А во-вторых, отныне при любом раскладе ты уделяешь пятнадцать минут ресурсному занятию. Думаю, в твоем случае это музыка. Просто садись и вспоминай, что знал. То-то Илья Георгиевич будет рад! У тебя дома есть пианино?
– У сестёр, – отозвался Саня.
– Ну, значит, у сестёр. И всё, забудь о приюте. Я сам займусь. Будет у вас здесь бесподобное Нью-Полцарства! Ну что, вызываю такси или пешочком?
В трамвае, прислонившись плечом к штанге, Саня испытал внезапную благодарность к брату. Музыка! Никто в последние непростые годы не пытался помочь ему и тем более не прорубал перед ним такой широкий, веющий волей выход! Он чувствовал, что Болек прав – ему нужно остановиться и что-то понять. И одновременно видел, что сейчас никак нельзя останавливаться. Какие там семь часов сна! Какое ещё пианино! Делай, что должен, и не раскисай!
Выйдя из трамвая, он глянул на телефоне время и бегом помчался к зданию поликлиники. Уже на ступенях его поймал звонок Николая Артёмовича. «Александр, слушай информацию! – строго сказал его подопечный. – К нам идёт циклон. Метеозависимым велели принимать меры. Скажи там своим!» Саня поблагодарил, и старый воин, соблюдая гордую лаконичность, простился.
Проводив Саню до трамвайной остановки, Болек сел в такси и вернулся в утреннее Замоскворечье. После разговора с братом на душе было неспокойно. Вроде бы он делал что в его силах – помог найти территорию, надавал уйму мудрых советов, но его поддержка скользила по поверхности. Проникнуть в суть беды, в её глубинный эпицентр не удавалось. Подспудно Болек чувствовал: тут нужна помощь не делом, а чем-то большим, чем дело. Тем невидимым усилием, на которое уходила без остатка вся жизнь его брата.
Поставив задачу вернуть себе бодрость духа, Болек прошёл по Новокузнецкой, перебежал трамвайные рельсы прямо перед гремящей «Аннушкой» и, оказавшись на Пятницкой, завернул в недавно открывшуюся кондитерскую французской сети. Определённо, столица Франции решила передать привет своему поклоннику – в последний раз Болек останавливался в Париже в доме напротив точно такой же булочной.
Внутри оказалось людно и душновато. Он взял еду и кофе с собой. С бумажным пакетом, хрустящим под ударами ветра, вышел к Большой Ордынке и расположился на скамейке в сквере.
