После того как Лёшка исподтишка, не спросив хозяев, выставил его из дома Спасёновых, Курт мотнулся на три дня в Барселону – проветрить сердце. Там, в переулке, уводящем прочь от туристического центра, в одной лавчонке он увидел девичьи часы на трогательном браслете. Хрупкие серебряные бабочки, сплошь в бирюзовой крошке, водили хоровод вокруг воображаемого запястья. Стрелки замерли, но продавец уверял: нужно просто заменить батарейку. Курт купил их для себя – само собой, не чтобы носить. Он купил их своей душе. В те дни она была беззащитна, вся в слезах, в её вздрагивающей воде отражалась Ася.
Сейчас у Курта не было денег вот так запросто взять и сгонять в Европу. Зато он вполне мог смотаться туда, где несколько лет назад приобрёл фонограф.
Ярмарка на востоке столицы была открыта. Подняв воротник пальто, ладони сжав в кулаки и втянув в рукава, Курт прошёл по выстуженным сквозными ветрами рядам, где продавали картины, и свернул на барахолку. Подарка для Аси здесь было не найти, но взгляд разбежался. Перед ним открылись любимые «мужские» ряды с реликвиями для интуристов – монетами, шинелями, будёновками, армейскими фляжками, биноклями, а также цинично выставленными на продажу боевыми орденами. Совсем забыв, для чего приехал, Курт пошёл на звон – подвешенная на ленте спортивная медаль била о бок самовара.
Курт всегда был немножко Андерсеном. Стоило ему сосредоточить взгляд, предметы оживали и начинали рассказывать свои истории. На этот раз его привлекли дореволюционные карточки с цветами – на сбор помощи сиротам. «День мака», «день василька»… – прочёл он. Те сироты, даже если и дожили до старости, все давно уже умерли.
Хозяин палатки, мужичок-с-ноготок, даровитый торговец с заплывшим глазом, обмерил взглядом Курта, рассматривавшего сокровища на столе. Что-то тронуло его в облике и выражении лица посетителя. Он взял пластиковый стаканчик и, плеснув дымного жару из термоса, за ободки протянул Курту:
– Не торопись. Погрейся!
Курт машинально взял стаканчик. Барахло мужичка переместило его на ту удивительную карту России, где все эпохи существовали единовременно, многослойным дымящимся пирогом. Да и сам хозяин, угостивший его походным чаем, был типичным инвалидом восемьсот двенадцатого года.
Тем временем «инвалид» уже вовсю любопытствовал, не интересуют ли молодого человека награды Великой Отечественной войны, или, может быть, он желает взглянуть на коллекцию дореволюционных фотокарточек?
– Желаю, – сказал Курт и неожиданно признался: – Я собираю звуки. Это, по сути, та же фотография.
Сей же миг перед клиентом был распахнут замшелый альбом, полный снимков на толстых картонках.
– А это кто бы вы думали? – хитро спросил мужичок и ткнул пальцем в обломанную с нижнего угла карточку.
– Кто же?
– Поэт Александр Блок со своим спаниелем! На даче!
Курт улыбнулся. Юноша на снимке был не слишком похож на Блока, однако выражение лица выглядело вполне «серебряно», будто сквозь сон. А вот спаниель и правда оказался похож – на Кашку. «Кашка, не мы ли с тобой?» – подумал он, вглядываясь.
– Ладно, заверните мне поэта, – сказал Курт. – Почём он у вас?
Фотография была хороша. Она пахла тем давним временем, когда фонограф был юным. Но вопроса с подарком для Аси всё-таки не решала. Прояснившимся взглядом Курт облетел затхлые развалы. «И что ты ей здесь собрался купить? Саблю?»
– Может, что-то конкретное ищешь? – видя, что покупатель не удовлетворён, спросил мужичок.
– Мне надо подарок найти, необычный. Девушке на день рождения.
Мужичок бросил озабоченный взгляд на своё историческое богатство и, подумав секунду, махнул рукой по ходу аллеи:
– Туда иди, вниз. Там народный промысел, уральские самоцветы, серьги-броши. Там найдёшь!
Курт поблагодарил и, спрятав «Блока» в кармашек за пазухой, пошёл в указанном направлении. Когда же добрался до шалей и шкатулок, вдруг развернулся и зашагал прочь.
Он шёл к дому, слегка вскинув брови, словно был приятно удивлён неким известием. А затем побежал, помчался чуть ли не вприпрыжку. Ну как же он не сообразил сразу! У него давно уже был подарок для Аси!
Дома, достав из ящика стола часы с бирюзовыми бабочками, он внимательно осмотрел их и улыбнулся. Смысл покупки двухгодичной давности наконец-то раскрыл себя. Оказывается, приобретение было сделано для Аси! Заодно с часами Курт решил подарить ей и рыхлую, в чёрных крапинах минувших ста лет, фотокарточку. Полагая, что символически это всё-таки они с Кашкой, на обороте написал: «Асе». Городить упаковку для столь неземных даров показалось ему смешным. Он знал: когда настанет момент, то и другое он протянет ей на ладони.
Поздно ночью, спохватившись, Курт написал Болеславу доклад о пройденном этапе. Он не был уверен, что Болек дорожит успехами подопечных и, тем более, нуждается в их благодарности, и поэтому был краток. Но всё-таки позволил себе спросить, не будет ли его в Москве, на Асином дне рождения?
Утром от коуча нежданно пришёл ответ. «Буду! Насчёт пересечься – пока не знаю. Жень, да ты и сам справляешься!»
