Влившись в течение улиц, Болек за ближайшие полчаса уладил вопрос с подарками. Концерты Моцарта и книга культового немца нашлись в мультимедийном супермаркете неподалёку. А репродукцию он разыскал в Интернете и, зайдя в первое встречное фотоателье, получил распечатку с цветного принтера.
Уже направляясь к Спасёновым, завернул в цветочный киоск – но не за цветами. Ему нужна была оригинальная упаковка. Он выбрал имитацию сплетённой из травы рогожки и, согнув лист в кулёк, уложил в глубину получившегося гнезда свиток репродукции, коробочку с дисками и книгу.
Выйдя в обнимку с кульком из цветочной палатки, Болек свернул на Пятницкую и тут же наткнулся взглядом на знакомый силуэт. По другой стороне улицы, выдавая осанкой растерянное состояние духа, шёл молодой человек примечательной внешности. Собранные в хвост тёмно-русые кудри позволяли узнать его издалека. В опущенной левой руке, головками вниз, он держал букет, собранный из разнородных весенних цветов с преобладанием ирисов.
«Значит, всё-таки струсил? – подумал Болек. – Ну и ладно. Может, оно и к лучшему!»
Двадцатипятилетие младшей дочки решено было отмечать в семейном кругу, тем более что семья собиралась в полном составе редко. Родители приехали накануне вечером.
Расцеловались, наспех разгрузили сумки с огородными банками, и сразу же мама принялась хлопотать над утомлённым мужем, как птица над гнездом. «Серёжа, почему ты задумался? Что-то болит? Соня, где у вас тонометр? Надо папе померить давление!» Наконец угомонились, разместились в Софьиной комнате – отдохнуть с дороги. И вскоре тихонько заговорила флейта – папино универсальное лекарство от всех невзгод. Больше они не выходили из комнаты – только мама выбежала за ридикюлем с таблетками да потом за чаем. Ближе к полуночи, когда мама уснула, папа выглянул на кухню, поболтать с дочерьми, но был пойман пробудившейся супругой и отправлен спать.
В давние годы бабушка Елизавета Андреевна называла маму с папой «блаженными». Летом они проводили отпуск, бродя в обнимку или, в крайнем случае, за руку, томно глядя друг на друга и лишь изредка, по необходимости – на маленькую Асю. Старшие Саня и Софья не попадали в поле их единой, райски цельной души. Дети были декорацией сказочной любви, чем-то вроде погоды, способной украсить или испортить прогулку. В хорошие дни – солнцем и ягодами, в дни простуд и капризов – колючим дождём. Но ни Саня, ни Софья, ни даже Ася не могли вторгнуться в счастливую целостность и завоевать в ней место.
Тем удивительнее, что никто из детей не сумел повторить родительское счастье. Никому не было даровано этого погружённого друг в друга взгляда, когда весь прочий мир отступает на второй план.
Однажды Софья предположила, что родители истратили всю отпущенную их роду любовь, ничего не оставив потомкам. Даже Ася, на счастье которой старшие брат и сестра возлагали большие надежды, вплыла в семейную жизнь как-то боком, держась родного берега. «Эх, деточки! – сочувствовал добрый Илья Георгиевич. – Счастье по наследству не передаётся. Самим заслуживать…»
В канун двадцатипятилетия Ася засыпала в грусти, ворочаясь и жалея себя за то, что уже никогда у неё не будет беспечного дня рождения, какие бывали в детстве. С утра начнётся суета, мамины волнения по поводу ядовитого столичного воздуха, папиного самочувствия и неправильных продуктов для праздничного стола. Всё как всегда. Угловато и холодно будет в доме. Лёшка надуется, Софья вспомнит про суд, а единственное их утешение – Саня, разрываясь между родными, работой и ревнивой женой, забежит на часок и уйдёт.
Когда же утром Ася, тёплая со сна, дрожа на сквозняках хлопочущего дома, заглянула в гостиную, грустный мир перевернулся кувырком. На люстре и торшере, на шпингалетах окон, на солнечных дверцах старой румынской горки были развешаны воздушные шары, а над обеденным столом, перенесённым в гостиную и разложенным, висела растяжка из бумажных флажков «С днём рождения!». Восклицательный знак – на отдельном флажке. Ася помнила эту гирлянду с самых ранних лет – её вешали на именины всем детям.
Ася всплеснула руками, хотела засмеяться – и вдруг заплакала проливными слезами, чем привела в смятение всех близких, включая надушенного Илью Георгиевича.
Тут, подчинившись мамину незаметному тычку, вперёд вышел папа:
– Ася, ну вот. Мы с мамой тебя поздравляем! Ну вот… – и положил ей в ладонь пакетик. В нём была серебряная иконка Богородицы, на нежной, почти белой от сияния цепочке. Ася сейчас же надела подарок и теперь уже с полным правом расплескала оставшиеся слёзы – сначала у папы на шее, затем у мамы, у Сони, у Ильи Георгиевича и, присев на корточки, – у Серафимы, немедленно снявшей цепочку с тёткиной шеи – примерить. Богородица расположилась чуть выше пупка. Серафима была довольна.
