Прихватив с собой кофе в бумажном стакане, Болек вышел на улицу. Несмотря на раннее ещё утро, было видно – наступает день, которому будет по силам значительно продвинуть работу весны. Ясное небо и подсвеченный солнцем лимонный след самолёта намекали на летний отпуск. Довольный началом дня, Болек поднялся в своё новое жилище надеть под ветровку свитер и вызвал такси до парка.
Разыскать крохотный приют в большом и безлюдном лесопарке на деле вышло легко. Не имея иных ориентиров, кроме Асиного рисунка, Болек двинулся по центральной аллее и там, где через канаву был перекинут мостик, поднял с земли надорванную, пахнущую клеем листовку. «Нам не нужно лишней крови! – прочёл он. – Наши ружья направлены против бездомных разносчиков заразы. Освободите парк от логова, или мы продолжим борьбу!»
Сунув бумажонку в карман ветровки, Болек перешёл мостик и ещё раз сверился с Асиным планом. Да, всё верно! Вбок от надёжного асфальта аллеи в заросли уходила снеговая тропа. Оскальзываясь, он двинулся по талому насту, а через некоторое время его слух уловил голоса. Слова размазал ветер, но общий тон спора был явно недружелюбен. Через полсотни метров орешник закончился. Тропа выплёскивалась из гущины ветвей – ровнёхонько в эпицентр событий.
Притормозив в тени кустов, Болек увидел хлипкий дощатый домик и двор, а во дворе – человек восемь взбудораженных, то, что принято называть «агрессивно настроенных» парней и двух женщин в спортивной одежде, стоявших чуть поодаль. Появление Болека прошло незамеченным. Внимание собравшихся было направлено на тощенького заспанного подростка, что стоял на крыльце домика, упёршись ладонью в дверной косяк.
– Вам чего? – спросил Пашка сиплым голосом и, прищурившись, оглядел толпу.
В тот же миг два парня подхватили его под мышки и перенесли со ступеньки на землю двора.
Болек, стараясь не хрустнуть льдинкой, отступил в глубь орешника. Суть происходящего в общих чертах стала понятна ему. Теперь следовало вызвать подмогу, а самому продолжать наблюдение из укрытия.
Пока он соображал, как позвонить в службу спасения, круг сомкнулся, и подростка стало не видно в сердцевине вопящей сходки. Вожак стаи, коренастый и большеголовый, требовал ключи от собачьего загончика.
– Нет у меня ключей! Ключей нету! Ясно? Я вам книгу дам, хотите? Хотите книгу, я вас спрашиваю? Берите, пока дают! – западающим голосом, кажется, безо всякого смысла выкрикивал Пашка и, отбиваясь локтями, стремился прорваться к домику.
– Чего он лепит? Какую книгу? – обернулся к своим вожак.
Воспользовавшись секундным замешательством врага, Пашка вырвался из кольца и, взбежав на крыльцо павильона, как на маленькую трибуну, рявкнул нежданно окрепшим голосом:
– Книгу, говорят вам! Там про лошадёнку! Её впрягли в жутко тяжёлое и забили насмерть! Ясно! Её секли по самым глазам, по морде! А когда она упала, мальчик пытался её защитить, но не смог! Он с ней упал и стал целовать её мёртвые глаза и губы! А потом он вырос и убил их всех! Поняли вы, дебилы? Уяснили, что вам будет, если сунетесь? – орал он с хрипом, с предельным накатом, таким, что сходка умолкла, только шипела тихо, как затухающие угли.
Болек с изумлением слушал альтернативную версию прославленного романа.
– И ты мне тут ручища не распускай! Лучше о себе думай, кто ты! Это ты её засёк! – наставив лоб на двинувшегося к нему вожака, крикнул Пашка. – Ты насыпал яд, чтобы живые умирали! И поэтому и тебя, и всех! Всех, кто вас поддерживает!.. – Он запнулся, придумывая кару. – Всех вас надо лишить родительских прав!
– Да кто ж тебе сказал, что мы яд одобряем! – воскликнула женщина в спортивной форме. – Мы одобряем, чтоб дикие животные тут не гнездились, а никакой не яд! Ты, может, ещё крокодилов в пруду разводить надумаешь? Умный-то! А где ты лошадь-то эту видел, которая упала?
Пашка, откинув с лица волосы, обвёл взглядом обезображенные душевным уродством лица догхантеров.
– Ладно, Достоевского вы не читали, – произнёс он с усмешкой. – А Евангелие? У моего деда есть Евангелие, и там Заповеди блаженства! Что вы думаете, они про одних людей? Они и про животных. Про Франциска хоть, может, слышали? Тоже нет? Мои собаки все и нищие, и плачущие! И не цыкайте тут! И ещё они птицы небесные – не заботятся о завтрашнем дне! – Тут он вдруг замолчал, схватился рукой за голову, словно желая все волосы разом сгрести на лицо, и через паузу, внезапно севшим голосом прибавил: – У меня у моего деда просто есть Евангелие…
Болек с упавшим сердцем закрыл глаза и снова открыл. Он знал, что сейчас начнётся.
– Твари твои, что ли, бесятся? Ключ давай! – прогнусавил вожак, услышав многоголосое подвывание с площадки, и, шагнув к Пашке, взял его за футболку.
– У тебя пневматическая винтовка! – сказал Пашка дрогнувшим голосом и поглядел в спрятанные под нависший лоб глазки-пуговки. – Ты и ворон стреляешь? Зачем? Тебя лупили, наверно, в детстве – отыгрываешься?
