– Вот ты прав, да. Но и нет. Я не знаю, как тебе объяснить. Ты понимаешь, здесь у нас было хорошо. И Пашка, он просто хотел защитить свою маленькую победу добра. Извини уж за лексику… А ты явился из другого мира и предлагаешь разобрать храм по камушкам. Пашка ведь не просто так ерепенится. Животные все, так или иначе, калеки. Будет очень трудно и им, и новым хозяевам…
– Но ты ведь не будешь возражать, что эту вашу «победу добра» сложа руки не защитишь? – сказал Болек. – Надо задать параметры и поискать подходящее решение!
– Нет… – качнул головой Саня. – Мне кажется, не нужно никакого решения.
Болек замедлил ход.
– Поясни!
– Ну, иногда его просто не нужно – потому что оно в любом случае будет проигрышным. Ты пойми, Полцарства – это не организация и не клуб по интересам. И это не приют в обычном смысле слова. Это любящее единение живых существ. Его нельзя будет повторить, раскидав фигуры по свету, или иным каким-то образом. Приют живой, и если Пашка согласится уничтожить его, пусть даже это и очень разумно со всех сторон, – это будет… ну, это будет гибель.
– Саня, ты меня поражаешь! Честное слово, ты ещё тот псих, похлеще меня! Может, это в генах?
– Нет-нет, это можно понять! – быстро возразил Саня. – Я это тоже сначала не понимал, а потом понял. Если Пашка приют не предаст, то он сохранится где-то в памяти мира, в вечности, ну, как сохранились великие произведения искусства и великие подвиги. Сейчас я тебе приведу пример – и ты поймёшь! Вот почему праведники, когда у них требовали всего лишь отречься от веры, шли на смерть, но не отрекались? Ведь всяко разумнее было бы сохранить жизнь, а дальше действовать во благо своей же веры? Но ведь нет. Ведь нет… – сказал он, качая головой.
– Саня, ты говоришь о религиозных фанатиках! – возразил Болек.
– Не всегда! – перебил Саня. – Бывают ситуации, когда и я, и ты, и все мы чувствуем, что разумный поступок не есть правильный поступок! Это сверхрационально, может быть. Это надо постигать не умом, а какой-то вспышкой правды. Но это так! Именно поэтому Пашка прав в своём упрямстве.
– Много бреда, Саня! Ну, сам подумай, ведь не можем же мы настолько противопоставлять себя обществу! Если людям не нравится, что мальчишка приютил в городском парке инвалидов собачьих, – мы должны считаться.
– То, что ты называешь «обществом», хочет, чтобы ты примкнул к армии клонов! – горячо возразил Саня. – Чтобы ты выбрал навязанную тебе попсу, общественный строй, продукты, услуги. И, конечно, масса всегда поглотит уникума, без вариантов! Если только в нём нет чего-то огромного. Самого главного. В Пашке оно есть! Ты пойми, собаки заперты на отшибе, они все до одной привиты, воспитаны, за ними следят!
– Саня, но это же самозахват территории!
– Ты прав! – внезапно смирился Саня. – Но Пашка этого не примет. А я не хочу, чтобы он сломался. Поэтому я буду думать как он. Не обижайся! – прибавил он сокрушённо.
– Обижаться я разучился лет пятнадцать назад – это слишком энергозатратно, – улыбнулся Болек и, запрокинув лицо к солнцу, почувствовал, как лоб начинает пощипывать летним жаром. – Да и какие тут могут быть обиды? Наоборот, я хочу проникнуться. «Я не буду спасать приют, потому что хочу, чтобы он выжил!» Мне сейчас это близко – я ведь тоже теряю логику! – признался он, но Саня уже его не слушал.
Сделав круг, он запустил собак в загончик и, бегло приласкав остальных, тех, кому сегодня не повезло с прогулкой, вышел на тропинку. Остановился и, мотнув головой, словно стряхивая наваждение, поглядел на Болека:
– Слушай! А вообще, почему ты здесь? Ты же вчера должен был улететь!
– Ну слава богу! А я думал, спохватишься или нет! Между прочим, я ещё и успел снять скромный пентхаус, у вас там, на Новокузнецкой.
– Зачем? – поражённо спросил Саня.
– Даже не знаю, что тебе на это сказать! – пожал плечами Болек. – Видишь ли, человек не всегда знает наперёд, зачем совершил тот или иной поступок. То есть у него есть представления о своих целях, но часто ошибочные. Лично я не стал бы торопиться с ответами, но если…
– Да говори ты толком! Что ещё случилось? – разволновался Саня.
Болек прислушался и бережно, словно на плечо села бабочка, произнёс:
– Во мне родилось сомнение!
В тот вечер Маруся пекла пирог. Когда пропищал таймер, она открыла духовку и, взглянув на совершенно плоский корж, поняла, что забыла о разрыхлителе теста. С этим блином, вполне вкусным, особенно если намазать вареньем, они с Леночкой попили чай, но угощать подобным творением мужа, конечно, было нельзя.
После чая Маруся перешла ко второй попытке. Пока новый пирог пёкся, она вымыла посуду и пошла проверить, не появилось ли чего-нибудь новенького на «рабочем месте» мужа. Вечерами её Саша любил завалить кухонный стол книжками, но утром Марусе не к чему было придраться. Книги с тетрадями лежали стопкой на стуле у окна.
