Следующее послание раздосадовало его – парень-инфарктник, совсем ещё молодой, приучившийся в Саниной компании к быстрой ходьбе через парк и неплохо сбавивший вес, опять взялся за пиво, засел на диван, расползся. «Александр Сергеич, я один не справляюсь! – жаловался он. – Может, можно к вам присоединиться в какое-нибудь удобное время?» «Вадим! Я что вам, группа здоровья?» – написал было Саня, но стёр и, ничего пока не ответив, открыл другое письмо.
Оно было от дочери одного пожилого пациента, давно уже переправленного Саней к кардиологам. На днях ему должны были поставить кардиостимулятор. «Александр Сергеевич, я вам звонила, но вы были недоступны. Я решила лучше в письме. Нам Варвара (помните её? Акимова!) рассказала, как вы её Настю отмолили. Александр Сергеевич, мы с мамой вас просим на коленях, съездите с нами в Даниловский монастырь на службу, за папу попросить! Вы скажите, когда вы сможете, а мы к вам подстроимся!»
«Просим на коленях!» Саня выдохнул и попытался придумать ответ. Он хотел объяснить, что никого не «отмаливал», не обладает полномочиями и вообще понятия не имеет, как это делается. А с Варварой – так они просто столкнулись в храме на Пятницкой. Он шёл к сестрам и заглянул на звук хора. Ну и поговорили о Насте. Что за бредовые предположения!
Текст был намечен, оставалось вбить его в письмо, но вместо этого Саня открыл ежедневник и, почесав затылок, прикинул: если служба ранняя, он сможет, пожалуй, и завтра. Это даже удобно, потому что в воскресенье не бежать на работу. А домой к завтраку он успеет…
И, подперев ладонью подбородок, задумался.
Он не был воцерковленным, хотя любил вдвоём с Асей отстоять службу в канун праздника и любил как-то глубоко, родственно, русскую иконопись и облик новгородских и суздальских храмов. Иногда ему казалось, что всё его существо на каком-то сквозьклеточном уровне пронизано верой предков. Тихие, исполненные смирения образы старинного православия были ему близки и понятны, а перед нынешней Церковью он порой опускал взгляд, будто что-то в её уверенном голосе вступало в противоречие с сердцем.
Как бы то ни было, Саня чувствовал благодарность, что его не выпускают из круга традиционной веры, не дают забыться. Он решил, что завтра обязательно съездит в Даниловский.
А утром на почту, где вчера так и не навёл до конца порядок, пришло письмо от Болека, короткое, деловое и успокоительно трезвое. Он написал, что переговорил со своей бывшей клиенткой, ныне чиновницей «как раз по вашей теме». Она бралась оказать ему услугу – свести со специалистом, который поможет раздобыть подходящее место для маленького частного приюта. «Ну что, запускаем поиск?» – спрашивал он последней строкой.
Саня не знал, что ответить. И всё же тем краем сознания, где рождается творчество и сны, догадался: дело приюта принято на рассмотрение. Тот факт, что к ним прислали «тайного советника» (или кем там ещё назначен в этой истории Болек?), – хороший знак.
Уже которую неделю по Замоскворечью гулял Великий пост – ветреное и сырое время, когда трактиры и ресторации увешаны призывами отведать постных блюд – не потому, что среди клиентов много постящихся, но из простительного желания не упустить повод к рекламе.
Иногда и Лёшка, страдающий неизвестным ему до сей поры томлением, заглядывал куда-нибудь на бизнес-ланч со стаканчиком пива. Забивался в угол к окну, горемычную голову подперев левой ладонью, в правой стиснув вилку и тыкая ею в остывшую котлету.
Холодна же потому бывала котлета, что Лёшка задумывался, и всё больше о грустном. Он не был ни поэтом, ни мистиком, однако с кем поведёшься – от того и наберёшься. Усвоив Асины категории, он чуял сердцем: уютный дом сестёр – в эпицентре землетрясения. От подземных толчков взвизгивает посуда, наземь летят картины и люстры, дымится штукатурка. Того и гляди оползшие стены погребут под кирпичиками их с Асей единую кровь и плоть – души врозь пойдут гулять по свету. А среди мёртвой разрухи Илья Георгиевич станет зазывать призраков на супчик с чесночными гренками!
Вроде бы никто не выгонял его из дому и сам он не убегал, жили бок о бок. Но больше не было Асиного смеха за завтраком, и ужинали врозь – кто когда придёт. А главное – посередине постели выросла диванная подушка и Берлинской стеной разделила общий сон на два независимых государства. Подушку ту Лёшка тронуть, тем более пересечь не смел, только молча недоумевал: как вышло, что Ася такая неумолимая?
И вот наконец Илья Георгиевич его спас! Столкнулись, как обычно, на лестнице – сосед выносил мусор. И как-то вдруг само собой Лёшка оказался на кухне у старика.
