Раньше мне никогда не бывало скучно. Наша мать или Гени говорили, что я должен делать – на поле или в загоне у козы, идти ли по ягоды или собирать еловые шишки для печи. Если же не оказывалось работы, хотя такое случалось нечасто, мы пускали по ручью наперегонки куски древесной коры или устраивали в лесу испытания на силу или храбрость, и дни всегда казались нам, мальчишкам, слишком короткими. В монастыре потом мной распоряжался брат Финтан, и хотя я его ненавидел, но всегда знал, что делать: пасти ли свиней или пропалывать грядки, а когда звонил колокол, следовало идти на молитву: утреня, хвалы, молитвы первого часа, третьего часа, потом шестой час, девятый, потом вечерня, едва заканчивалась одна молитва, как почти тут же начиналась следующая. Сам ли ты выбрал монастырскую жизнь или тебе её навязали, но мир там упорядочен и твоё место в нём строго определено. В Эгери, когда я был учеником кузнеца Штоффеля, у меня к вечеру болели все кости, но я знал, отчего и почему, и из этого даже что-то получалось. Я и сегодня горд, что Полубородый использует кочергу, которую я выковал сам, пусть это и не шедевр. Даже в том, что мне приказывал дядя Алисий, когда хотел сделать из меня солдата – спать на голом полу или нырять в ледяную воду, – был свой порядок, хотя я иной раз и думал, что он немного тронутый, возможно, из-за золотой монеты у него в черепе, о которую у него спотыкаются мысли. Сколько я себя помню, мне всегда приходилось делать что приказано, нравится мне это или нет, и лишь теперь я замечаю, что послушание даёт человеку опору. С тех пор как некого стало слушаться, мне кажется, что я должен идти куда-то с закрытыми глазами, в какое-то определённое место, но никто не подскажет, в какую сторону двигаться. Наша мать умерла, Гени теперь приходит только в гости, Кэттерли в монастыре. Конечно, играть с ней по вечерам в шахматы или расчёсывать ей волосы – это была не работа, а радость, но даже это упорядочивало день. Теперь единственный, кому от меня что-то иногда требуется, это старый Лауренц, но люди не так уж часто умирают. Алисий, который всегда заявлял, что я у него любимый племянник, увидел, что для войны я не гожусь, и потерял ко мне всякий интерес; если не играть в солдатики, то он не знает больше, что со мной делать. Правда, мне часто приходилось его избегать, а то и прятаться от него, но это тоже было своего рода занятие. Когда Матерь Божья бежала с младенцем Иисусом в Египет, ей приходилось терпеть и страх, и голод, только скучно ей уж точно не было. Даже от Поли я бы сейчас готов был получать приказы, но ему сейчас не до меня; теперь, когда нет Гени, который мог бы ему что-то запретить, он снова затевает секретные дела со своим звеном и целый день придумывает новые указания и новых врагов. Полубородому тоже не приходит в голову мной повелевать. Я как-то спросил у него, нельзя ли мне стать его учеником. Чтобы научиться врачеванию. Я бы для платы за обучение выкопал свой кошель из могилы Голодной Кати, но Полубородый сказал: «Не надо учиться ремеслу, при котором ты будешь помогать людям. В итоге переживёшь сплошные разочарования». А ведь у него у самого такое ремесло. Временами я его вообще не понимаю, и тем не менее: если бы можно было выбирать себе отца из всех людей на свете, как аббат в трапезной может вылавливать из котла лучший кусок мяса, – мне бы не пришлось долго раздумывать.
Я спросил у Полубородого, почему так получается, что я в последнее время не знаю, что мне делать, и он ответил, что это связано со взрослением. Ведь мне уже скоро четырнадцать, я уже не мальчик, но пока ещё и не мужчина, и в такое промежуточное время люди часто не могут разобраться ни с миром, ни с самими собой. Что, мол, взросление не происходит само собой, это тебе не щека, которая сегодня ещё гладкая, как попка младенца, а завтра из неё уже пробивается борода. И что я должен это представить себе как болезнь, когда требуется время на выздоровление; это как оспа или корь, с той лишь разницей, что от взросления ещё никто не умер, насколько ему известно.
Я рад, что болезнь скоро пройдёт, только никто не может сказать когда. Вероятно, это как чистилище, через которое нужно пройти, чтобы попасть в рай, но перед этим никогда не знаешь, сколько это продлится, а сократить никак нельзя. Человек, с которым двадцать лет подряд не случалось ничего плохого, родители и братья-сёстры у него живы и здоровы, как и он сам, – такой человек, может, и счастливый, но он не взрослый. Конечно, не обязательно всем переживать такое, как у Полубородого, хотя такие испытания, случись они в юности, быстро сделали бы человека взрослым, но в этом смысле прав дядя Алисий: кто не закалился, тому не выиграть бой.
Пожалуй, так и должно быть. Господин капеллан всегда говорит: «У провидения всё хорошо продумано». Может, так надо было, чтобы наша мать умерла, или дело с Кэттерли: может, из твоей жизни должны уйти сколько-то человек, чтобы освободилось место стать самим собой. У меня теперь очень много места, но лучше бы меня ничто не поторапливало.