Я намеревался скрыться у кузнеца Штоффеля от дяди Алисия, но всё пошло по-другому. В учениках у Штоффеля, будучи ненастоящим сыном его кузена и до того, как с Кэттерли случилась беда, я никогда его не боялся, хотя он и грозил мне иногда жестокими наказаниями, например: если я и дальше буду таким неуклюжим, то он подвесит меня на крюк над горном. И мог бы, он очень сильный, он может поднять меня одной рукой, но я всегда знал, что всерьёз он этого не сделает. А теперь я уже сомневался. Ведь разъярила его не досадная заноза, как льва, которому помог святой Иероним; сильную боль ему причиняло нестерпимое воспоминание. Я представляю себе это как огонь, который постоянно горит в нём, и каждый раз, когда он пытается его потушить, огонь разгорается всё жарче. Раньше вечерами он с удовольствием мог позволить себе полкружки вина, а то и целую кружку, но по-настоящему пьяным я его не видел, он становился лишь сонным от выпитого, и после этого по дому разносился его храп. Теперь же на полу рядом с его наковальней стояла кружка ройшлинга, который он пил не с удовольствием, а как горькую микстуру. Ройшлинг ему не помогал, но Штоффель всё ещё надеялся, что с двойной или тройной дозой когда-то ему станет легче. Пьянство по-разному действует на людей; когда пьян Кари Рогенмозер, ему всюду мерещатся демоны или чёрт, а на следующий день он вспоминает об этом и гордится, что пережил такие необыкновенные приключения. Штоффель же может думать только о том, что сделали с его Кэттерли, – и думает об этом всё время; потом он впадает в ярость и пытается эту ярость утопить. Но «беды умеют плавать», как говаривала наша мать.
Когда я вошёл, он обнял меня и прижал к себе, но не приятным образом, не как человек, которому радостно, а как будто ему необходимо было за что-то держаться.
– Вот ты-то мне и нужен, чтобы сопровождать меня в монастырь, – сказал он.
Я сперва подумал, что он хочет пойти в Швиц навестить Кэттерли в монастыре Марии Магдалины, но он имел в виду другой монастырь; он знал о планах нападения и непременно хотел участвовать. Какой-то монах сотворил зло с его дочерью, сказал он, и теперь он хочет отомстить за это монахам. Наверное, ему казалось, что если он даст выход своей ярости, то ему станет легче.
Для него было совершенно естественно, что я тоже захочу быть при этом, а я по своей трусости не решился возразить ему. Он сказал, я мог бы оказаться полезным, ведь я, в конце концов, жил в этом монастыре и знаю все тайные укрытия, где могут прятаться от справедливого наказания эти монашеки, эти крысы.
У бунтарей уже была договорённость о встрече в полночь, так что нам пришлось идти туда по темноте. Штоффель так уверенно находил дорогу, как будто наш смоляной факел светил нам, словно звезда над хлевом в Вифлееме. Факел нёс я, потому что у меня не было оружия.
– Тебе не надо, – сказал Штоффель, – потому что ты идёшь не как воин, а как наблюдатель, вроде тех двоих, которых послал Иисус Навин перед взятием Иерихона.
Сам-то он был вооружён чем-то таким, чего я раньше никогда не видел, я думаю, у этого и названия-то не было. На черенке было закреплено странное кованое железо, которое он мне показывал в тот день, когда с Кэттерли случилось несчастье.
– Это Полубородый придумал, – объяснил он. – Жаль, его самого сегодня не будет. Посмотрел бы, как покажет себя в бою его изобретение.
Чем ближе мы подходили к Айнзидельну, тем больше видели огней, а когда подошли к Висельной горе, там горело уже столько факелов и сосновых лучин, что было светло почти как днём. С кузнецом Штоффелем все сердечно здоровались, даже те, кто его не знал; когда идёшь на битву, то радуешься каждому рослому и сильному, как он. Его диковинное оружие разглядывали с любопытством, как тогда на суде искусственную ногу. Штоффелю постоянно приходилось объяснять, что для чего предназначено: чем колоть, чем бить, чем рубить, а крюком, который напоминал мне резак, можно было стаскивать всадника с коня. Было видно, что люди не только впечатлены, но и завидуют; у кого-то были дубины и даже арбалеты, но у многих только пики, или даже молотильный цеп, или деревянные вилы, которые и оружием не назовёшь. Некоторые принесли мешки, а у одного за спиной была деревянная понята для тяжёлой поклажи. Я думаю, межевой спор интересовал большинство из них меньше, чем возможность чем-нибудь поживиться в монастыре.
Штоффель был так занят объяснением конструкции своего изобретения, что я смог оттесниться в тёмный уголок, как это делал, когда у Алисия были гости. Мне лучше всего, когда могу видеть, а сам не участвовать. Иногда я думаю, что я всюду посторонний, но, может, Полубородый и прав, и это просто часть взросления.
Собралось уже много мужчин, и подходили всё новые. Из нашей деревни я пока никого не увидел, а из других мне был знаком только один, лысый, который тогда хотел броситься на Поли с ножом. Тут вообще собралось много бывших солдат, они выделялись среди местных. Люди были взвинчены, ведь им предстояло нападать; они то перешёптывались, то говорили громче, чем надо.