Мне тоже непременно нужно было отправить желание, для маленькой Перпетуи, она, может быть, застряла в лимбусе, а я хотел её оттуда выручить. Хотя и считается, что так не бывает; уж если попал в лимбус, так и остаёшься там, но попробовать-то можно, а где гнездятся голуби, я знал. Я взял с собой сеть, но она не понадобилась, потому что я увидел нечто особенное, а именно эту белую голубку. Такие птицы редки, их чаще всего съедают ещё молодыми, потому что они хорошо видны ястребам и сарычам. Голубка сидела на ветке тихо, и я сразу знал: лучшей посланницы для неба просто быть не может, у неё такой же цвет, как у ангелов, и поэтому она легко войдёт в рай. Особенную птицу и ловить надо по-особому; если накинуть ей сеть на голову, с ней не подружишься, это всё равно что Поли поймал бы в свои силки ангела; это была бы добыча, но она не принесла бы ему счастья. Я стал подкармливать голубку, и она каждый день подпускала меня чуть ближе, на третий день я уже смог её поймать так, что она не противилась. Полубородый говорит, что она уже тогда была больна и поэтому не улетела, но я думаю, она просто доверяла мне. Я чувствовал между ладоней биение её сердца, оно было быстрее, чем у человека; может, это из-за того, что у голубей не такая длинная жизнь, и поэтому всё приходится делать в спешке. Я засунул голубку в корзину с крышкой, в каких обычно носят на рынок кур, и она никогда не пыталась улететь, даже когда я открывал крышку, чтобы покормить её. Но это не из-за бессилия, как считает Полубородый, а из-за доверия.
И вот она мёртвая.
То, что это случилось именно сегодня, на Богоявление, когда я хотел её отпустить, должно быть, знамение, как был тогда знамением ворон, который хотел принести несчастье Поли, а я его убил. Только: птицу беды можно обезвредить, убив её, это ещё может получиться, но чтобы оживить умершую птицу счастья, для этого надо быть святым. Что моя голубка умерла, могло означать лишь одно: случится несчастье, и никто меня в этом не переубедит. Мне кажется, я знаю, какого рода несчастье нас ждёт. Поэтому я сейчас на пути в Эгери, и если меня будет искать дядя Алисий, он меня не найдёт. От своей судьбы не уйти, как говорят, но я всё равно хочу попытаться, и пусть потом все говорят, что я неженка и трус. Алисий будет корить меня, мол, настоящий солдат не убегает от боя, но ответ на это я уже заготовил. Я скажу, что ничего не знал, а то, что Богоявление в этом году приходится на воскресенье, показалось мне хорошим поводом навестить кузнеца Штоффеля, я хотел посмотреть, как он там без Кэттерли. Алисий, кстати, сам виноват, что не найдёт меня, потому что из своих планов он делает такую тайну, а мне ничего не выдаёт. Разумеется, я и сам всё знаю, но никто ведь не докажет, что знаю. Тайные заговоры – они как вонь, их не спрячешь, даже не надо специально выведывать, чтобы узнать. И эта история не вчера началась, в деревне уже давно всё вертится вокруг неё; заговорщики ведь не шепчутся, когда обсуждают свои планы.
Иногда я думаю, что у нас живут слошные ясновидцы и пророки, и каждый из них способен читать чужие мысли не хуже святого Василия. Потому что все они убеждены, что знают точно, чего добилась и чего не добилась делегация правителя кантона у аббата Айнзидельна, и при этом Гени после тех переговоров ни разу не появлялся в деревне, даже в Святой вечер, а напрямую из Айнзидельна уехал в Швиц; так что никто не мог его расспросить. И тем не менее Ломаный рассказывает Рикенбаху, а Айхенбергер Криенбюлю во всех подробностях, как протекали разговоры и почему они не принесли бы мира, а только наоборот. Можно подумать, они все там за дверью стояли или прятались под столом и каждый всё дословно записал, как писарь тогда на судебном слушании. Но самый большой пророк из всех – дядя Алисий, у него от гордости за свою мудрость грудь колесом, и он всюду болтает, что он-де предупреждал Гени с самого начала, что речами ничего не добьёшься, но тот не захотел его слушать. И потом снова принимался ругать Габсбургов, в конце концов именно они виноваты во всём, что делается в монастыре, так же, как мать виновата, если её сын кончит жизнь на виселице, потому что она ему всё спускала с рук.