Вообще в деревне стало много ссор; из-за каждой мелочи люди набрасывались друг на друга. Я думаю, это из-за того, что все испытывали страх, но не хотели его показать, а чем меньше они об этом говорили, тем больше им становилось не по себе. Я знаю это по собственному опыту: когда я мальчишкой, бывало, что-нибудь натворю, даже пустяковое, то потом воображаю все мыслимые наказания, какие могу за это получить, и чем больше я о них думаю, тем страшнее они становятся у меня в голове. Вот, помню, однажды я залез на дерево, мы тогда с мальчишками поспорили, кто выше заберётся, и в одной развилке веток я наткнулся на гнездо сороки и сгоряча сбросил его на землю. И в тот же миг, как сделал это, я вспомнил, что сорока – чёртова птица, и с той же секунды начал представлять себе, что в наказание отныне буду проклят. Что бы ни происходило, я сразу думал: ну вот, началось. Если, например, прикусил язык, то ждал, как он теперь распухнет и в итоге разорвёт мне голову. Или если комар укусил в руку, я был уверен, что это не обыкновенный комар, а посланный чёртовой сорокой, и что зуд превратится в жжение, а из красного прыщика получится чёрная дыра, пока не отвалится вся рука. Наша мать всегда говорила, что я родился не работником, а вруном и сочинителем небылиц. Однажды я доил козу и нечаянно разлил молоко, и мать меня за это не отстегала, потому что, дескать, я в своём воображении уже достаточно себя наказал.
И как было мне тогда, так теперь стало всей деревне; это как если бы близнецы Итен предсказали большую бурю, а их предсказаниям верили, и вот теперь вся долина ждёт, когда же грянет. Хотя и не говорят об этом вслух, но все убеждены, что налёт на монастырь не сойдёт им с рук, и все выдумывают наказания одно страшнее другого. Однажды кто-то брякнул, что отряд габсбургских рыцарей собирается ночью напасть на деревню и поджечь крыши, и тогда Риккенбах и Никлаус Дубина вызвались добровольно нести пожарную охрану, но рыцари так и не явились, и пожарные заснули. Другой слух был такой, что нас накажут магией, потому что после альпийского фёна снег окрасился в красный цвет; но Полубородый сказал, что это не имеет отношения к колдовству, это всего лишь тонкая пыль, которую принёс ветер, и когда потом выпал новый снег, никто больше про то не вспоминал. Когда люди выдумывали такое, они тем самым объявляли, что пусть Габсбурги спокойно приходят, уж мы здесь сумеем за себя постоять; когда я был мальчишкой, тоже так делал. Как-то, уж не помню почему, я некоторое время был убеждён, что мёртвые могут выбраться из могил и утянут меня за собой под землю, поэтому всякий раз, проходя мимо кладбища, я насвистывал особенно весёлую песенку.
Мёртвые не вышли из могил, и Габсбурги не затеяли отмщения. До сих пор так ничего и не произошло. Но Полубородый считает, что герцог использует каждый день для лучшей подготовки к войне, которую потом будет вести не поджогами домов и не магией, а перевесом сил.
Правитель Штауффахер, кажется, надеялся, что всё обойдётся. Из Швица было слышно, что всех пленённых монахов он отпустил – просто так, без условий, братия уже снова в монастыре, и князь-аббат вернулся из Пфеффикона. Только скот и лошадей правитель придержал, иначе бы, дескать, люди в Швице подняли бунт. Гени считает, это было единственно разумное; когда суп начинает сильно кипеть, надо убрать из огня лишь пару поленьев, но не все сразу.