Слухи, кажется мне, разносит ветер, как ту красную пыль на снегу, иначе я не могу ничем объяснить, что появляются всё новые и новые слухи и сразу же попадают во все головы сразу; едва услышишь что-то впервые от кого-нибудь, как тут же об этом говорят все вокруг. Бот уже несколько дней все в деревне верят в новую опасность: герцог, говорят, из мести за нападение на монастырь отдал приказ отравить все колодцы в долине Швиц, и его люди уже разосланы по всей округе. Но я не могу в это поверить, такое не подобает герцогу; если он захочет вести войну, он сделает это не тайно, а так, чтобы люди видели и боялись его. Если в какой-то крестьянской усадьбе мается животом вся семья, это ещё не доказательство; может, просто съели что-то не то. Но люди предпочитают верить в яд, хотя тогда должны заболеть сразу многие, ведь мы же все пьём из одного колодца.
А сегодня так случилось, что две женщины пришли за водой и увидели незнакомца, который что-то тайное делал над колодцем, по их рассказам, он глубоко наклонился вниз, а когда увидел, что они подходят со своими кувшинами, то закрыл лицо и убежал. Поли, про которого я до сих пор не знаю, где он обретается, вместе со своим звеном бросился в погоню; эта история была ему как нельзя кстати, он хотел бы стать героем и защитником нашей деревни. Они быстро обнаружили незнакомца, он пытался заползти в заросли кустарника, но Поли хорошо ориентировался в лесу и приметил его следы. Привели мужика в деревню и, видимо, плохо при этом с ним обращались, он был весь в крови. Они бы его, может, даже убили, если бы для Поли не была главной его слава спасителя. Одежда незнакомца была изорвана, да какая там одежда, лохмотья, и вместо обуви обмотки, и это зимой. Люди сочли это доказательством того, что человек был готов на всё за деньги, в том числе и отравлять колодцы.
С обвинениями такого рода вообще-то разбирался монастырский фогт, но теперь о нём даже вопрос не стоял, и все быстро сошлись на том, что не учинять незнакомцу долгий процесс, а тут же его повесить. Младший Айхенбергер уже побежал домой, чтобы принести из хлева верёвку, которой привязывали телят.
Всё это время мужчина старался закрыть лицо ладонями, но тогда Поли заломил ему руки за спину, и тут все увидели, что у чужака нет изрядной части носа. Тем более надо было его вздёрнуть, ведь люди подумали, что он неоднократно осуждённый вор. Но то был Хубертус.
Я хотел объяснить, как такое случилось с носом Хубертуса и что я сам при этом присутствовал, но никто меня не слушал. Полубородый потом сказал, что им уж больно хотелось казни. Гени между тем смог убедить их, что вину или невиновность незнакомца легко установить, надо просто достать из колодца воды и заставить его выпить её. Если он действительно отравитель, он будет упираться руками и ногами. И это испытание тут же провели, и Хубертус жадно выпил кувшин воды. Но людей это не удовлетворило: может, то медленный яд, сказал один, и подействует только через пару дней, поэтому решили для начала посадить Хубертуса в темницу, и если позже обнаружится, что он виноват, ещё в достатке будет деревьев, на которых можно закрепить верёвку. Полубородый забрал Хубертуса к себе домой, чтобы перевязать его раны; с этим тоже не все были согласны, но он со своей особенной улыбкой сказал, что если намереваются зарезать телёнка, то ведь не хотят, чтобы он перед этим околел от чумы. Поли выставил перед домом охрану из двоих человек, таким образом он ещё раз смог показать себя важным.
Большое колесо из истории Аннели действительно сильно крутанулось; Хубертус, который уже видел себя епископом или кардиналом, теперь всего лишь бедный грешник. Суп, который я ему принёс, он проглотил с такой жадностью, что его вырвало. Иногда желудок, когда после долгого поста снова получает что переварить, уже не знает, как поступают с пищей. Хубертус был так слаб, что его нужно было поддерживать даже в сидячем положении. Он поскуливал, и лоб у него был горячий, вместе с тем он так дрожал от озноба, что у него стучали зубы; теперь я знаю, что имеется в виду, когда господин капеллан читает о плаче и скрежете зубовном. Раны, которые нанесли Хубертусу Поли и его звено, легко поддавались перевязке, только нос выглядел плохо. Полубородый сказал, что гной не показатель заживления, хотя многие так считают; наоборот, гной означает, что тело проигрывает борьбу. Он нанёс на рану мазь из окопника, арники и многих других трав, и потом уже можно было только молиться, чтобы жар у Хубертуса прошёл раньше, чем совсем его спалит. Он лежал без сознания, но я видел, что его губы шевелятся, и если поднести ухо совсем близко, то можно было расслышать слова: «Qui tollis peccata mundi, miserere nobis[40]». He знаю, что творилось у него в голове, то ли, может, он в своей лихорадке снова был епископом, по крайней мере он бормотал что-то из мессы. «Cum santo spiritu in Gloria Dei patris[41]».