Если Кэттерли и обрадовалась мне, она не могла это показать. Она не только сама была в заточении в этом монастыре, но и её чувства тоже. Мы недолго проговорили, это было так, будто в последние месяцы каждый из нас жил в своём направлении, и расстояние между нами стало слишком велико. Она сказала, что счастлива здесь, но я не мог ей поверить, такое у неё было при этом печальное лицо. Только я хотел порасспрашивать её, как из глубины здания послышался колокольчик, это пришло время для очередной покаянной молитвы. На прощанье я подарил Кэттерли клочок пергамента с благословляющей рукой, мне показалось, она больше меня нуждается в благословении.
Когда я снова вышел на улицу, я знал, что больше никогда уже не навещу Кэттерли. В моих воспоминаниях о наших вечерах в Эгери она мне гораздо ближе.
Штауффахер снова одолжил Гени белого мула и послал с нами конюха, чтобы тот привёл животное назад в Швиц. Правитель велел передать, что если Гени когда-нибудь передумает, он всегда сможет вернуться, и ему будут рады.
Б деревне с Гени здоровались как с чужим, даже те, вместе с кем он играл в детстве. Слишком долго он пробыл у важных людей, и принадлежность к власти всё ещё чувствовалась в нём. А ведь Гени как раз не хотел больше быть важным, хотел быть прежним обыкновенным Гени, но мало ли что ты решил, в итоге другие определяют, кого в тебе видеть.
Дядя Алисий вернулся из Айнзидельна лишь через неделю после нападения; как рассказывал Мочало, он заболел от обжорства и пьянства, и санитар, с которым по счастью ничего не случилось, поставил его на ноги при помощи рвотного средства и кровопускания. На дядю Алисия после возвращения в деревню тоже смотрели иначе, чем раньше, но по другой причине, чем у Гени. Раньше люди уступали ему дорогу, потому что боялись его, а после событий в Айнзидельне отворачивались от него, потому что не хотели иметь с ним дела. Сам он считал геройством учинённое в монастыре, но даже для тех, кто ещё вслух проклинал монахов, его подвиги были просто грехом. Цюгер даже по-настоящему злился на него; Цюгера звали Майнрад, и то, что швицеры содеяли с мощами святого его имени, было всё равно как если бы Алисий пришёл к нему домой и нагадил на его соломенный тюфяк. Между ними чуть было не завязалась драка, но до этого дело не дошло, потому что Гени выгнал дядю Алисия из дома – из-за нападения на Айнзидельн и из-за того, что Алисий вернулся в новом плаще, из такой ткани, какая бывает только у богатых людей. Кроме того, он похвалялся толстой мошной, полной денег, и болтал, что получил почётную плату, честно заслуженную за долгие годы наёмной солдатской службы. На самом деле он украл из монастырской церкви что-то ценное и потом дорого продал. Гени назвал его за это богохульником и висельником, между ними разразилась большая ссора, и Алисий съехал. Теперь ходят слухи, что он живёт в Финстерзее у дяди Дамиана, его двоюродного брата. Кажется, там не знают, кто устроил тогда нападение на их деревню, иначе бы ни к кому из нашей семьи там не были гостеприимны. А может, и знают, да им всё равно, потому что у Алисия теперь есть деньги.
Ну неважно.
Мы могли бы теперь снова зажить своей семьёй, если бы Поли не ушёл, но не с Алисием в Финстерзее, он тогда на это не решился, однако скандалить и оскорблять всё же научился у своего дяди. Он кричал, что Гени слабак и предатель, от такого он больше не потерпит поучений, он и сам теперь взрослый. Плохо, что мои братья так поссорились между собой, но мне было и над чем посмеяться. Потому что Поли отпустил бороду, только росла она у него негусто, а когда он скандалил, то с этими редкими волосёнками на подбородке очень походил на козла. Где он теперь живёт, никто точно не знает, то там, то здесь, то есть о нём заботятся люди из его звена. Мочало у них прилежно барабанит, младший Айхенбергер тоже при деле, хотя его отцу это не нравится. Когда он узнал, что его сын участвовал в налёте на Айнзидельн, он сильно ярился, в том числе и из-за того, что младший Айхенбергер потерял там хороший нож.