Всё это я узнал потом. А когда это произошло, я видел лишь младшего Айхенбергера, он скакал по деревне верхом на лошади. Я подумал, он хочет заносчиво показать людям, что у них, Айхенбергеров, в хлеву есть кони, а у других нет, но я был к нему несправедлив. Это он мчался как можно скорее в Эгери, чтобы забрать там благочинного Линси, который у нас самое важное духовное лицо на всю округу, и для такого богатого человека, как его отец, он казался самым подходящим пастором. Он застал благочинного за едой, и тот даже жевать не перестал, а с полным ртом сказал, что ему очень жаль это выслушивать, но поехать он не сможет. И продолжал есть. Младший Айхенбергер думал, что всё упирается в вознаграждение; когда знаешь, что от тебя чего-то хочет богатый человек, цена сразу поднимается. Он пообещал благочинному и вдвое, и втрое больше обычного, но тот помотал головой и сказал, что за деньги можно купить многое, но не всё. И, мол, даже не стоит просить другого священника, никто не согласится – ни высшего, ни низшего клира. И старому Айхенбергеру, так уж оно есть, придётся ступить на путь в потустороннее без духовного вспоможения, про это и в псалмах говорится, смерть грешников люта. Благочинный Линси сказал этот библейский стих не на латыни, а на нашем языке, хотя обычно он этого не делает, значит, ему было важно, чтобы его хорошо поняли. Младший Айхенбергер просил и умолял, даже на колени встал; это мне потом Мочало рассказывал, а он-то знает, они же в одном звене, и они там обсуждают всё.
Но благочинный Линси не смягчился, но и не хотел объяснить, почему он отказывается ехать, только сказал, что кто готов к покаянию внутри себя, тот поймёт причину. Младший Айхенбергер тогда действительно не нашёл во всём Эгери пастора, который захотел бы поехать, даже нищенствующий монах не согласился, хотя по некоторым было видно, как их искушает полная мошна денег. И он вернулся ни с чем.
В деревне он задержался лишь ненадолго, только спросить, жив ли ещё отец, а потом опять вскочил на коня и помчался в Заттель; он думал, уж господин капеллан-то с его маленьким приходом будет рад заработать хорошую монету. Но в Заттеле церковь оказалась запертой, такого ещё никогда не было, младшему Айхенбергеру долго пришлось стучаться в дверь, пока не послышались шаги и повернулся ключ в двери. Капеллан быстро втянул его в церковь и как заговорщик зыркнул по сторонам, прежде чем снова закрыть дверь. Вообще-то ему не велено никого впускать, сказал он, но он ещё из окна заметил отчаяние на лице прихожанина, и тут уж христианская любовь к ближнему оказалась сильнее любого запрета. Помощи от него младший Айхенбергер тоже не получил, но зато узнал причину, почему ни один пастор не захотел дать его отцу последнее благословение.
Епископ Констанца, объяснил ему господин капеллан, а он ведь духовный покровитель монастыря Айнзидельн, издал для населения долины Швиц интердикт, и кто из духовенства этот интердикт нарушит, тот будет изгнан из церкви. Теперь я знаю, что означает «интердикт», и мне кажется, хуже этого слова вообще нет. Всё население долины, решил этот епископ, отлучается от таинств, причём не одни мужчины, которые участвовали в нападении на монастырь, но все, дети тоже. Во всём Швице больше нельзя служить мессу, нельзя больше выслушивать исповеди, крестить новорождённых, отпускать грехи умирающим. Мы как худшие язычники отрезаны от всего, что необходимо для вечного блаженства, и с этим ничего нельзя поделать, и если кто-то всё же произнесёт Отченаш или станет взывать к святому, те, кто на небе, заткнут уши и не пожелают это слышать. Младший Айхенбергер от ужаса осенил себя крестом, но господин капеллан сказал, что в этом особом случае сие есть святотатство и будет отнесено на счёт его грехов. После этого он снова открыл дверь церкви и прямо-таки вытолкал младшего Айхенбергера, мол, сегодня он опять сделал исключение, но впредь будет читать мессу только для себя самого.
Некоторые в деревне сделали вид, что им плевать на интердикт, пусть, дескать, епископ определяет что хочет, их это не волнует; а без воскресной мессы можно будет, наконец, хотя бы выспаться; я мальчишкой тоже насвистывал, когда случалось проходить мимо кладбища. Я считаю, что этот интердикт хуже любых наказаний, какие я только мог себе измыслить, а люди, которые теперь делали вид, что им хоть бы что, быстро запоют по-другому, если у них ребёнок умирает сразу после рождения и как некрещёная душа попадает в лимбус или когда сами лежат при смерти, и им тащить за собой такой большой мешок нераскаянных грехов, что во врата рая им не протиснуться.