Всё это я знал лучше Гени, но он всё равно объяснял это вдоль и поперёк. Вероятно, привык у себя в Швице; однажды он сказал, что при важных обсуждениях там обычное дело начинать всякий раз от Адама и Евы. Вообще-то, сказал Гени, самому Лауренцу могло быть безразлично, кто будет после него, когда ему придётся отложить лопату, но ему не всё равно, и он хочет это сам определить, поэтому и обратился с этой просьбой к Гени. Он хотя и не умеет читать, сказал Лауренц, но его отец довольно часто ему слово в слово пересказывал, что написано в старом документе, а он слышал это от своего отца и так далее. Самый первый Лауренц, палач, получил эту привилегию «для себя и для своих потомков по мужской линии», то есть она переходит всегда от отца к сыну. Но там ничего не говорится конкретно, что сын должен быть обязательно кровным потомком.
Когда это услышал, внутри зародилось недоброе чувство, я догадался, к чему он клонит, и это меня совсем не обрадовало.
Он хочет взять меня вместо сына, предложил старый Лауренц Гени, поскольку родителей у нас уже не было, мы этим ни у кого ничего не отнимем, зато мне что-то дадим, а именно верный заработок на всю оставшуюся жизнь. Он, дескать, выяснял, что для такого усыновления не потребуется писарь, достаточно будет подтверждения двух надёжных свидетелей, и я стану наследником по мужской линии, и тогда привилегия не пропадёт; ремеслу я уже обучен и проявил себя хорошо. В ответ он требует только, чтобы я о нём заботился, как полагается сыну, слишком уж долго мне не придётся это делать, чтобы я не боялся, он отчётливо чувствует, что дело к концу, а уж в чём другом, а в смерти-то он разбирается.
Гени сказал, такое предложение – лучшего и желать не надо; с его согбенной спиной старый Лауренц не похож на добрую фею, но именно доброй феей он ему показался. Такая привилегия – это, считай, мельница денег, ещё наша мать всегда говорила: «Лучшие ремёсла – это мельник и могильщик: все хотят есть и все умирают».
Что касается его самого, продолжал говорить Гени, моя новая работа означала бы, что ему пришлось бы отказаться от нашей небольшой делянки, без Поли у нас уже и теперь маловато рук, чтобы со всем управиться. Сам же он, с одной ногой, не представляет собой даже половинку работника, да и я не намного больше. Он не упрекал меня этим, но уж чего нет, того нет, и не имеет смысла притворяться. Поэтому он уже посидел с Шоршем Штайнеманом, тот со своими четырьмя детьми и голодным подворьем был бы рад дополнительной делянке и возьмёт нашу пашню на себя. Того, что Шорш сможет заплатить, на пропитание не хватит, да и не надо, могильщиком-то я всегда заработаю на жизнь, а сам он вернулся бы в Швиц, ведь Штауффахер ему обещал, что место для него всегда найдётся.
Как у него обычно водится, Гени всё продумал детально и до конца. Он смотрел на меня с ожиданием: наверное, думал, что я должен подпрыгнуть от радости и пуститься в пляс. Но я остался на месте.
Ему это предложение видится подарком небес, закончил Гени свою речь. Если и есть что-то, что могло бы помешать этому, так лишь незначительная мелочь. Старый Лауренц поставил условие, что я должен изменить своё имя и в будущем тоже зваться Лауренцем, потому что, начиная с самого первого могильщика, все первенцы в его роду носили это имя, и он не хочет, чтобы традиция прерывалась, когда он уже вот-вот встретится на том свете со своими предками. Но это желание не должно, мол, меня смущать, ведь дело не в кружке, а в вине, сказал Гени, для него я всегда останусь тем, кем был, как бы меня ни звали – Евсебием или Лауренцем, по нему хоть Готфридли или ещё как-нибудь. Итак, что я обо всём этом думаю?
Когда я открыл рот, чтобы ответить, я ещё не знал, что хочу сказать, но потом, в следующее же мгновение, мне вдруг стало ясно, как бывает, когда долго бьёшься над загадкой и вдруг решение оказывается совсем простым. У меня в голове оно было, должно быть, всё время, только я не отваживался об этом даже подумать. Иногда кто-то должен дать тебе яблоко, чтобы ты понял, что предпочёл бы грушу.
Изменить имя мне бы ничего не стоило, сказал я, одним именем больше, одним меньше, мне не привыкать. И старому Лауренцу я действительно благодарен. Но становиться его сыном я не хочу и стать могильщиком тоже не хочу, а хочу совсем другое.
Я напомнил Гени историю, которую он для меня придуман, историю про Никого, который должен был выяснить, что же он за зверь. Всё время, сказал я, мне было ясно, кем я точно не хочу быть, так же как Никто поначалу знал только, кем он не является: ни львом, ни китом, ни орлом.
Вернуться в монастырь я не хотел ни в коем случае, даже если бы мне в трапезной выделили место в самом верху стола, а когда все встают к заутрене, мне можно было бы нежиться под одеялом из гусиного пуха. Всё это не было бы для меня сладким сном, потому что каждую ночь я видел бы во сне приора и то, чего он от меня требовал.