Потом я достал из могилы Голодной Кати мои деньги. Я их там припрятывал так, чтобы кожаный кошель лежал возле её костлявой руки и она могла схватить вора. Но воры не пришли, хотя можно было заметить, что земля там часто бывает заново перекопана. Никому не пришло в голову, что можно что-нибудь прятать в могиле, наоборот это бы отпугнуло людей. Всегда ходили слухи, что Голодная Кати была колдунья, и поэтому свежая земля на её могиле истолковывалась так, что она, как полагается колдунье, то и дело пытается выбраться из могилы. Кари Рогенмозер клянётся всеми святыми, что видел однажды при полной луне, как из земли показалась её рука, но он не растерялся, а прочитал Отченаш, и земля снова сомкнулась. Люди ему не верили, потому что он рассказывал много таких историй, но на всякий случай обходили эту могилу стороной, и мои деньги оставались в надёжном месте.
С кожаным кошелем я направился в старую времянку Полубородого, оттуда далеко видно, если кто приближается, а гости мне там были ни к чему. Монеты я разделил на две равные кучки, одну для платы за учение, которую собирался предложить Чёртовой Аннели, а другая была предназначена для исполнения моего обета. Хотя люди и говорят, что, пока длится интердикт, обеты не действуют, например не надо соблюдать постные дни, кому бы ни были они посвящены, потому что с неба за это ничего не получишь, но у меня был не настоящий обет, а лишь намерение, а наша мать всегда говорила, что не надо начинать новое, не доведя до конца старое. В любом случае это хорошее дело и, может быть, когда-нибудь оно мне зачтётся. Не так уж и велика была кучка, предназначенная резчику по дереву, и я подумал, не добавить ли мне к ней тот итальянский динарий, но потом всё-таки зашил его в подгиб тужурки. Не хотелось мне больше оказаться на чужих дорогах совсем без денег.
Полубородый подарил мне на прощание палку, с которой он не разлучался почти всё время своего странствия в бегах. Она была из граба, самой твёрдой древесины, какую я знаю, ударить ею кого по голове – и человек не устоит на ногах. Он не собирался давать напутственные советы, его собственная жизнь наглядно показала, что невозможно подготовиться к тому, что с тобой произойдёт на самом деле, но одно я должен был ему пообещать: никогда не быть в дороге безоружным, иначе со мной будет то же, что случилось с Хубертусом. Его опыт показывает, что плохих людей больше, чем хороших, а доверие такая драгоценность, которую нельзя дарить каждому встречному и поперечному, тем более в мире, где царствуют Габсбурги.
Потом он возложил мне на голову обе ладони, обожжённую и здоровую, и пробормотал что-то на чужом языке. Слов я не понял, но думаю, это было благословение.
Гени я пообещал, что после исполнения задуманного в Айнзидельне зайду в Швиц. Там я должен буду передать правителю, что Гени возвращается к нему, и тогда тот наверняка пошлёт за ним повозку или даже белого мула. Мне-то было всё равно, в какую сторону идти, мне ведь только предстояло разузнать, где Чёртова Аннели проводит всё лето, где её дом; кажется, этого не знал никто.
Перед тем как я окончательно тронулся в путь, Гени ещё раз надолго обнял меня, и я всё это время думал: может, это в последний раз. Потом он оттолкнул меня и отвернулся. И я заметил, что у него в глазах стояли слёзы.
С Поли я не мог проститься, он где-то скрывался, хотя наверняка знал, что я собираюсь уйти из деревни.
Когда я заглянул на наше поле, там уже вовсю работали трое сыновей Штайнемана.
Я неохотно шёл в Айнзидельн, но другого резчика по дереву я просто не знал. Дорога показалась мне долгой и утомительной, это было из-за многих воспоминаний, в которых ноги увязали у меня как в трясине. Можно долго намереваться начать новую жизнь, но пережитое всё равно волочится за тобой как мешок, который нельзя бросить. Я уж думаю, не оттого ли у старого Лауренца так сгорбилась спина.
Я выложил деньги на верстак резчика по дереву, он их пересчитал и сказал, что большое распятие за эти деньги изготовить не получится, но на маленькое хватит. А мне и надо было небольшое; Перпетуя ведь и сама была очень маленькая. Он спросил, какое дерево мне предпочтительнее, клён или липа, и я выбрал клён, потому что древесина у него светлая и очень подойдёт для ангела. И у Спасителя на кресте не должно быть скорбное лицо, сказал я, пусть будет радостное, чтобы было видно: ему хоть и больно, но он знает, что его ждёт рай. Резчик сказал, что я первый, кто захотел такое, и поскольку это для него особенное задание, он от себя сделает распятие чуть побольше. Забрать я его смогу после святой Цецилии, раньше не получится, потому что в монастыре сейчас много работы по восстановлению. И он потом сильно удивился, когда я сказал, что и не смогу забрать распятие, потому что не знаю, зайду ли вообще когда-нибудь ещё в Айнзидельн, мне предстоит дальняя дорога, и неизвестно, сколько она продлится.
– Паломничество? – спросил он, и я ответил:
– Что-то вроде того.