Второе, чего я не хотел и не мог, это просто оставаться на том месте, где я родился. Господь Бог послал меня на землю крестьянским мальчиком, но снабдил не подходящим для этого телом, малосильным для полевых работ. Что я к тому ещё и неженка, тоже не сам я придумал, а таким явился на свет, может быть, потому, что наша мать после суматошного Поли очень уж хотела тихого ребёнка, и это её желание было написано у меня на лбу, как у фогта на лбу виден знак солнца.
– С тех пор как ты сделал мне это предложение, – сказал я Гени, – я знаю и третье, кем я ни в коем случае не хочу стать, и это могильщик. Я обнаружил своё озеро и заглянул в него и теперь знаю, кто я есть и кем хочу быть: рассказчиком историй, как Чёртова Аннели. И она должна меня этому научить.
Гени самый лучший старший брат, какой только может быть. Другой осыпал бы упрёками, надрал бы уши и втолковал, что от такого предложения не отказываются, а своих коз не раздаривают под тем предлогом, что хотят завести у себя в хлеву единорога. Но Гени на то и Гени, и я очень хорошо понимаю правителя Штауффахера, который всегда хотел бы иметь его при себе. Он даже не пытался меня переубедить, Гени лишь кивнул, не обрадованно, но и не удивлённо. Он встал – к тому времени он уже делал это легко, – взял ложки и положил их на стол. Это означало: разговор окончен. Из большого котла он налил две миски и поставил на наши места, мы прочитали молитву «Ты даеши им пищу во благовремении» и приступили к еде. И лишь когда миски опустели, он снова что-то сказал.
Если я так ясно знаю, чего хочу и чего не хочу, сказал он, значит, я уже взрослее, чем он думал, а взрослому не надо давать предписания. Он желал бы мне простейшего пути в жизни, но не хочет препятствовать моему счастью или тому, что я полагаю за своё счастье. Но каждое решение, и об этом он должен отчётливо предупредить меня, имеет последствия, так уж оно в этом мире, и коли решил взять судьбу в свои руки, то уже нельзя через две недели вернуться и сказать: «Я хочу снова стать мальчиком». Как я сейчас решу, останется решённым, что бы из этого потом ни вышло. Что до него самого, то решение, которое предложил он, кажется ему разумным, со Штайнеманом он уже твёрдо договорился, а если он кому даёт слово, то его держит. Таким образом, впредь мне придётся самому смотреть, как жить дальше, из Швица он обо мне уже не сможет позаботиться. Но молиться за меня будет каждый день, это он твёрдо обещает.
Потом мы долго оба молчали, пока Гени, наконец, не спросил, хочу ли я ещё супа. Нет, сказал я, супа больше не хочу. Но это было так, будто мы говорили о чём-то совсем другом.
То, что теперь со мной будет, немного меня страшит, даже больше, чем немного, но я и радуюсь будущему. Если после долгого времени из какого-то вопроса получается ответ, это хорошее чувство. Даже если этот ответ был неправильным.
После такого важного решения кажется, что весь мир вокруг тебя должен измениться, кошки должны лаять, а собаки мяукать, но миру всё равно, что решил или не решил маленький Себи, всё идёт дальше так, как шло, по утрам слышно жаворонков, а перед тем, как стемнеет, над деревней кружат стаи скворцов. Собираться долго не приходится; по сути я всегда жил в бенедиктинской бедности, и для моего имущества не требовался воз.
По мнению Гени, я должен был сам дать старому Лауренцу ответ, это, мол, приличнее всего. Мне-то было бы лучше, если бы это сделал он, но когда уходишь в новый путь, не надо бояться первого шага. Как ни странно, Лауренц не удивился моему отказу и не рассердился; и не сделал попытки переубедить меня. Я заметил, что для него дело было не именно во мне, его сыном мог стать и кто-нибудь другой, кто готов будет ухаживать за ним до смерти. И он потом быстро нашёл мне замену. И теперь Хензель Гизигер зовётся уже не Мочалом, а Лауренцем
Перед тем как передать ему лопату, я в последний раз сходил на кладбище, не ради новой могилы, а ради старой, но сперва навестил могилу нашей матери и прочитал над ней молитву «Ave Maria, gratia plena»[44]. Господин капеллан хотя и говорит, что во время интердикта такие молитвы являются богохульством, но про нашу мать я уверен, что она в раю не затыкает уши. Наверняка она там наверху встретила моего отца и, наверное, сказала ему: «Наш Евсебий наконец-то на верном пути».