Если накануне вечером она рассказала что-то новое, такое, что я слышал впервые, потом по дороге я должен был это пересказать, чтобы она убедилась, что я слушал. Первое время она была мной недовольна, и не потому, что я не запоминал истории, как раз память у меня была хорошая, а наоборот потому, что я пересказывал их слово в слово. «Опять ты рассказываешь мою историю, – говорила она всякий раз, – но ты же не Чёртова Аннели. Ты должен сделать из моей истории свою».
Не каждый день мы проходили одинаковый путь, это зависело от расстояния между деревнями. Если до соседней деревни был всего час пути, не имело смысла там задерживаться, ведь многие люди оттуда в нетерпении уже приходили нам навстречу, чтобы на одну ночь раньше услышать истории Аннели.
В поддень мы устраивали привал; Аннели почти всегда знала место, где можно укрыться от холода и ветра. В мешочке под накидкой – может, в том же самом, где она летом хранит колосья со спорыньёй – у неё всегда есть что перекусить, часто ей разрешают взять оставшееся на столе, а вообще-то она умеет забрать с тарелки что повкуснее так незаметно, как не смог бы сделать и вор-карманник. Она делится со мной поровну, это вовсе не само собой разумеется, ведь она всегда голодна, а я всего лишь её ученик.
Больше всего мне нравится, когда мы приходим в очередную деревню ещё засветло, тогда можно успеть поговорить с людьми. Аннели не интересуется происходящим во внешнем мире, а я склёвываю каждое зёрнышко, словно изголодавшийся петух, особенно когда речь идёт о моём родном уголке земли. Распря с монастырём всё ещё не утихла, насколько было слышно, но и ничего большего в этом деле не произошло, герцог не мстил за нападение на монастырь Айнзидельн, а жители Швица со своей стороны тоже присмирели. Можно всюду узнать обо всём, даже в краях, далёких от события, или непосредственно в событии. Людям всегда кажется, что они точно знают, что произошло и ещё произойдёт, только не все знают одно и то же. Одни убеждены, что большой взрыв уже у порога и нам с Аннели, дескать, повезло, что мы далеко; а когда вернёмся, все дома будут сожжены, а половину людей убьют. А деревней дальше или даже в той же самой деревне, но другой человек – совсем другого мнения: мол, Габсбурги уже поджали хвост, и вообще у них хватает проблем с баварским королём и нет времени хлопотать о таких мелочах, как население Швица. И я не знаю, какое из двух мнений верно или вообще никакое.
Что касается интердикта, в этом люди были едины: хотя он и в силе, но его всё меньше придерживаются, капелланам и священникам ведь тоже есть надо, а если никто не заказывает заупокойную службу или крестины, то у них на столе будут стоять только пустые миски. В Ури я был рад, что снова можно ходить в церковь, но всё это время думал о Хубертусе: хотя он и не по праву служил мессу, но Господу Богу это всё равно было угодно.
Аннели тоже любит поговорить с людьми, но не о событиях в мире, а про что судачат в деревне, и тогда она встраивает это в свои истории. Если, например, девушка родила ребёнка и не хочет сознаться, кто отец, тогда Аннели рассказывает, как чёрт прокрался к невинной девице под одеяло, а спустя девять месяцев родился ребёнок, и выглядел он как и любой другой новорождённый, только со свиным хвостиком, и этот хвостик, сколько раз ни отрезай, всё равно отрастал заново, пока святой отшельник в конце концов не отмолил его. Или если среди лета выпадал град, она делала из него замёрзшие слёзы, а потом придумывала, кто и почему их выплакал.
Людей нисколько не радовало, что Аннели стала приходить не одна; кому же понравится лишний рот. Но когда они потом узнавали, что получат не только истории, но ещё и музыку, все были довольны. Аннели решила, что игра на флейте после каждой её истории будет как раз не лишней. Что было хорошо для фон Хомберга, то может сгодиться и на крестьянском дворе. Кроме того, но об этом мы не говорили людям, пока я играл на флейте, Аннели могла побольше съесть; если я видел, что еда ей по вкусу, я растягивал мелодию на подольше. Мне же самому надо было успеть урвать свою долю, пока к еде не приступила Аннели. Когда она вела рассказ, еда на стол не выставлялась, потому что люди знали: история может оказаться слишком короткой. А когда еда оказывалась в досягаемости, мне в это время приходилось играть. Я, кстати, научился этому уже очень хорошо; если когда-нибудь встречу того солдата, который подарил мне флейту, я исполню его желание и смогу ему что-нибудь сыграть.
Аннели всегда начинала с истории, возникшей из её последнего видения под действием спорыньи, так она была уверена, что ещё никогда не рассказывала её в этих местах. Начинать следовало с новенького, внушала она мне, тогда люди ещё больше радуются, когда после нового последует что-то, уже знакомое им. Она чередовала весёлые истории с печальными и лишь когда уже уставала, а зрители ни за что не отпускали её, рассказывала только грустные, много подряд таких историй люди не выдерживали, и тогда, наконец, можно было и поспать.