Чёрт вернулся к себе в преисподнюю, но своими новыми коготками он процарапал оконце в стене, через которое мог видеть всё происходящее в раю, и то, что он видел, доставляло ему удовольствие. Ещё в тот же день Адам накричал на свою Еву, раньше ему такое и в голову не могло прийти, но ведь раньше в нём не было и яда от чёрта. И Ева дала тумака овечке, которая хотела к ней подластиться, просто так, это тоже происходило от чертовского яда. Так всё и пошло дальше, и с каждым делом, какое делали первые люди, всё становилось только хуже. Чёрт благодаря этому быстро рос и развивался, потому что каждый человеческий грех для сатаны всё равно что для нас лишняя миска мясной похлёбки, и он становился всё сильнее и крепче от этого. Очень быстро его копыта отвердели, рога тоже выросли.
Воздействие чертовского яда не проходит так, как жар, который когда-то иссякает, если человек себя отмолит; но Адам и Ева ещё ничего про то не знали. Поэтому они становились злее и злее, и яблоко с запретного дерева они сорвали сами, без дьявольского наущения, и чёрту необязательно было превращаться в змея-искусителя. Он сделал это, только чтобы подразнить настоящую змею, напомнив ей, что когда-то у неё были собственные ноги.
Люди тоже ещё помнят о тех временах, когда Земля была совсем новенькая, а чёрт был совсем маленький, но они не грустят о той поре, потому что думают: это была только сказка. А ведь всё это было на самом деле».
Вот первая история, которую я рассказал для публики, и мне повезло, что при этом присутствовал Гени. Он меня похвалил, правитель тоже, но лучше всего было то, что Чёртова Аннели сказала мне:
– Поздравляю тебя, подмастерье Евсебий.
Если бы Аннели не заболела, лето могло бы стать хорошим.
В Айнзидельне я первым делом отправился в монастырский лес и нашёл распятие. Старый резчик по дереву сдержал слово и установил его на небольшой поляне; оно выглядело так, будто от века стояло здесь. Лицо Спасителя он сделал таким, как я и хотел, Он улыбался тебе навстречу, как будто говорил: «Не горюйте обо мне, скоро я буду на небе, а там мне не будет больно».
Я прочитал Отченаш и поблагодарил святого Христофора, что хранил меня на всех путях. Я молитвенно попросил его позаботиться о маленькой Перпетуе, если она оказалась у него в раю. А про себя решил, что сочиню историю, в которой новорождённая девочка попадает на небо и оттуда творит чудеса. Она любимица всех святых, воображал я, все играют с ней, потому что она самая младшая. И святой Иосиф, а он ведь плотник, вырезал для неё водяное колесо.
Аннели сразу после нашего возвращения снова принялась за свои лекарства, как она это называет, мы почти не разговаривали, и чаще всего мне приходилось слышать её храп. Когда она просыпалась, у неё было затруднённое дыхание, но об этом она не хотела говорить, это, мол, тебя не касается, сказала она, делай, что велела. Но она ничего мне не велела.
Поэтому у меня было время сходить в свою деревню, и на этот раз мы с Поли повидались. Я даже думал, он мне обрадовался, но он сказал, что у него мало времени, важные дела, но всё надо держать строго в тайне, а потом я сам увижу, что он готовил. Мне эта скрытность напомнила времена, когда он организовал своё звено и устроил нападение на Финстерзее; надеюсь, он не повторит эту глупость. Я поговорил об этом с Полубородый, и тот, к моему удивлению, сказал, что Поли прав, что примирительные речи Гени ни к чему не приведут. Нам хватило времени даже на партию в шахматы, но мой король уже вскоре был окружён; боюсь, я совсем разучился играть.
Поскольку Аннели не поручала мне ничего определённого, приходилось искать работу самому, чтобы быть ей полезным подмастерьем. Я принялся делать из её участка, заросшего бурьяном, огород, это хотя и тяжёлая работа, но она мне по нутру, потому что по результатам сделанного сразу видишь разницу, не то что на нашем поле в деревне: сколько камней оттуда ни выноси, меньше их не становится. Иногда я думаю: кто-то проклял наше поле, и стоит только отвернуться, новые камни так и лезут из недр земли.
Я замечаю, что мысленно продолжаю говорить «наше поле», а ведь оно теперь принадлежит Шоршу Штайнеману. Он со своей семьёй и в наш дом перебрался, там для них больше места, чем на их Голодном подворье. Но у меня в мыслях это по-прежнему наш дом; я думаю, там, где ты родился, никто другой не может чувствовать себя дома.
Но что толку от этих мыслей.