Я как был неженкой, так и остался таким, но у меня всё-таки две руки, а обращаться с лопатой я научился у старого Лауренца. Кроме того, работа на участке, заросшем сорняками, напоминает мне о матери. Когда она звала меня к себе на помощь в нашем огороде, мне это казалось обузой, но теперь-то я знаю: то было соизволение. Больше всего хлопот доставляет клён, он сеется всюду, и первые его ростки легко выдернуть, но уже через год он так прочно сидит в земле, будто на каждом корешке висит по чертёнку и держит изо всех сил. Господин капеллан сказал однажды в проповеди, что грехи подобны клёну: его семена разлетаются по всему свету, и если не уследишь и вовремя не искоренишь их, то от побегов уже не избавиться. В саду-то можно их подкопать и всё-таки вытянуть; а как быть с грехами, господин капеллан не сказал. Может быть, и сам не знал.
Я боюсь, что клён скоро снова отвоюет этот огород. С тех пор как Аннели заболела, многое изменилось.
Началось всё с того, что она стала прихрамывать, вначале немного, а потом всё больше. Она говорила, что перенапрягла ступню на переходах из деревни в деревню, но она отдохнёт – и всё пройдёт само собой. Но лучше ей не становилось, а наоборот только хуже, на правой ноге она уже почти не могла устоять, и в конце концов она мне разрешила посмотреть, что там у неё на ступне. Вид был безрадостный: большой палец и тот, что рядом, почернели совсем, а следующий уже тоже начал темнеть. Аннели сказала, это от холода и летом дело пойдёт на поправку, но у её пальцев был не только больной цвет, но и больной запах, и я его узнал: такой же запах исходил тогда от гниющей ноги Гени. Она ни за что не хотела заняться лечением, говорила, лекари только усугубляют болезни, но я не оставлял её в покое, как она от меня ни отмахивалась. В конце концов я своего добился, и она прихромала со мной к воротам монастыря, опираясь на меня всей своей тяжестью. К счастью, привратником был новый брат, из граубюнденских, и он меня не знал, иначе бы не исполнил мою просьбу позвать к нам санитара. Брат Косма осмотрел ступню, но ничего не сказал насчёт мази, какую можно было бы нанести, вообще ни про какие лекарства не упомянул, а сказал, что единственное средство – это молиться святому Антонию: дескать, это его огонь воспалился в ступне Аннели, и кроме него этот огонь, гангрену, никто не погасит. На меня он всё это время не обращал внимания, и я уже думал, он меня не узнал, но когда Косма уже собрался уходить, то повернулся ко мне и сказал:
– Спасибо тебе, что вернул моё одеяло.
Про Антониев огонь я раньше только слышал, но никогда не видел. Одни говорят, эта болезнь – наказание небес, другие убеждены, что её изобрёл чёрт; может, правы и те, и другие, а может, и никто. Средства против этой болезни, кажется, нет, только раз кто-то сказал, что от гангрены исцелился один король тем, что пил кровь девственницы, но это кажется мне выдумкой, да к тому же плохой. Мы пробовали молиться святому Антонию, но это не подействовало; следующий палец у Аннели тоже почернел, а потом, похоже, то же самое началось и на другой ноге. Я подумал, что единственный, кто может что-то посоветовать, это Полубородый, и я бы с радостью привёл его к нам, но не мог оставить Аннели одну. В конце концов я выстелил старую тележку соломой как можно мягче и уложил её туда. Другой бы человек стонал и жаловался, а с её болями она имела полное право на это, но Аннели особенная женщина. Когда я выносил её из дома на закорках, она даже засмеялась и сказала:
– А ведь я предупреждала, что тебе придётся когда-нибудь нести меня на горбу.
Толкать коляску с Аннели от Айнзидельна до нашей деревни было самой тяжёлой работой, какую мне приходилось делать в жизни. Несколько раз я был на исходе сил, хоть плачь. Но как-то всё же справился.
Когда мы добрались до деревни, люди думали, что мы явились рассказывать истории, и удивлялись, как мы рано, ведь до Дня святого Мартина было ещё далеко. То, что Аннели восседала в коляске, они объяснили себе так: она уже разленилась ходить пешком и заставляет своего ученика возить её. Айхенбергер уже было собрался созывать всех к себе, ведь слушать рассказы всегда собирались у него в доме, и в этом пункте, мол, он тоже наследует своему отцу, но я сказал, что сперва пусть Полубородый осмотрит Аннели.