– Вскоре все дома горели ярким пламенем, – продолжил он свой рассказ, – они же все были крыты деревянным гонтом или соломой, хватило бы одного факела на всю деревню. Солдаты согнали в кучу всех мужчин, мы сперва думали, что их уведут как арестованных, но потом командир внезапно отдал другой приказ и…
И он снова заплакал, закрыл лицо руками, а потом сказал очень тихим голосом:
– Они теперь убиты, все, все, все. Не только мужчины, но и мальчики, даже маленькие. Потому что, дескать, из них вырастут только бунтовщики. А что они сделали с женщинами и с девочками, это я не могу описать, от греха подальше.
– А ты сам? – спросил я.
– Мне повезло, – ответил он. – Если можно назвать этот ужас везением. Я в этот день уходил в лес набрать для моей жены ежевики, она её так любит, жена была беременна нашим третьим ребёнком, и её сильно тянуло на ягоды. Но поесть их ей так и не довелось, потому что рыцари… Я не могу выговорить, что они с ней сделали. Она не выжила.
– А твои дети?
– Убиты, – сказал он. – Оба мальчика убиты, и мне пришлось это увидеть. Я из лесу заметил дым и побежал со всех ног тушить. Потом услышал голоса солдат и спрятался. Деревья стоят вплотную к деревне, и я оттуда всё увидел. Пришлось увидеть. Сделать я ничего не мог, их было много, а я один. Когда солдаты потом ускакали, я хоронил мёртвых. Мою жену, моих детей, моих соседей, моих друзей. Всю деревню. Для каждого отдельная могила. Потом убежал в чём был. Я никогда не был богатым человеком, но теперь я самый бедный человек на земле.
– А почему пришёл именно сюда? – спросил я.
– Сперва я пошёл в Айнзидельн. Хотел рассказать аббату, какое страшное преступление было совершено, в конце концов, мы же все монастырские крестьяне, и я думал, он бы это непременно пресёк, если бы знал. Но оказалось, он знал и сострадания у него к нам было не больше, чем у камня. Он сказал, что это справедливое наказание за нападение на монастырь и всей долине будет то же самое. И когда они запирали за мной дверь, я слышал, как монахи смеялись.
После этого он, мол, решил ходить по деревням и предупреждать людей, потому что беда, постигшая его деревню, в любое время может случиться в любом другом месте. И он собирает деньги, чтобы на том месте, где стояли их дома, соорудить часовню. Тогда остаток своей жизни он проведёт в молитвах, молитвах и ещё раз в молитвах.
И он снова расплакался, даже громче прежнего, и мне стало так жаль его, что я решил отдать ему мой динарий. Монета всё ещё была зашита в подгибе моей тужурки, и я сказал ему подождать меня здесь, перед домом. Он ничего не ответил, а всё продолжал всхлипывать.
Я ушёл в дом и уже взял в руки тужурку, но тут Аннели сказала:
– Что ты собираешься сделать?
– Помочь бедному человеку хочу.
– Я тебе это запрещаю, – сказала она к моему удивлению.
– Он пережил страшное. Ты бы тоже для него всё сделала, если бы услышала его историю.
– Я её слышала, – сказала Аннели. – Не такие уж толстые здесь стены. Этот человек врёт тебе на чём свет стоит. Единственное, что ты можешь ему дать, это пинка под зад.
На самом деле я не поверил Аннели, но всё же она меня насторожила, я стал подозрителен и, когда снова выходил, прихватил свою палку с инициалами святого Христофора. Я вознамерился не сразу отдать мужчине деньги, а сперва расспросить его в подробностях, но он не дождался меня, а сразу сбежал. Ведь звук проникает сквозь тонкую стену не только в одном направлении, и он, должно быть, услышал слова Аннели. Ещё с порога я увидел, как он убегает вверх по той же тропинке, по которой спустился, причём довольно шустро, а ведь склон был чем выше, тем круче. От хромоты не осталось и следа, так что он не вывихнул ступню, как я подумал раньше, просто заметил меня издали и решил прикинуться заодно и калечным, чтобы с самого начала разжалобить меня. И я попался на его хромоту.
Аннели не стала меня высмеивать, когда я вернулся в дом, она по мне увидела, что я и без того чувствую себя одураченным. Я спросил, как она смогла раскусить человека только на слух, и она ответила, что с самого начала не поверила, потому что если бы такие страсти произошли на самом деле, мы бы о них уже давно услышали.
– У слухов ноги быстрые, – сказала она. – Тем или иным путём они добираются повсюду.
Но это, мол, было поначалу лишь подозрение; но очень скоро она удостоверилась, что имеет дело с человеком своего ремесла.
– В историях я кое-что понимаю, и в его сочинении было больше дыр, чем в рубахе нищего. Ты правда ничего не заметил?
Мне пришлось признаться: нет, я ничего не заметил.
На то ты и подмастерье пока что, сказала Аннели, и ещё далеко не мастер. И потом она стала выпытывать у меня, как брат Финтан, когда мы должны были ему перечислить все чудеса, совершённые святыми из монастырской церкви.
– Откуда этот человек пришёл?
– Из маленькой деревни.
– Как она называется?
– Он сказал, она такая маленькая, что даже названия не имеет.
– Ты много знаешь деревень без названия?
– Вообще-то ни одной.
– А почему ни одной?