Как всегда на святого Мартина, всюду было что посмотреть или купить. Не знаю, в радость святому Мартину, что его чествуют таким образом, сам-то он стремился поделиться, а не потратить деньги. Глотатель огня, которого я встречал уже дважды, опять попался мне навстречу, он выступал здесь со всем своим семейством, только старый дедушка-ходульщик к этому времени уже умер. На площади перед церковью один умелец рвал зубы, совсем тщедушный человек, прямо удивительно, откуда у него силы выдёргивать зубы, а когда не было никого с зубной болью, он предлагал средство от всех болезней. Одна женщина тут же на месте сделала глоток и закашлялась так, что не могла остановиться. Она ругалась, что у неё в горле адский огонь, а тщедушный сказал ей, что лекарство уже начало действовать, в медицине, мол, так же, как в жизни: сперва становится всё хуже перед тем, как станет всё лучше. Но я в это не верю, так думают только люди вроде дяди Алисия, который считает, что сперва надо убить достаточно врагов, тогда в конце наступит рай. Но люди на ярмарке всё равно покупали это лекарство.
Штоффель со своим новым подмастерьем был занят в кузнице и едва поднял голову, чтобы поздороваться со мной. Сказал, ему не до ярмарки, даже вздохнуть некогда, так много заказов на полубарду, но это ведь и хорошо: чем больше у тебя работы, тем меньше времени на думы. Я спросил его о Кэттерли, и он сказал, что как раз из-за неё он и не хочет думать, он навестил её в Швице, но ему показалось, что она ему не рада и предпочла бы, чтобы все люди оставили её в покое, в том числе и он.
После кузницы я ещё немного погулял по рынку, размышляя, на что бы потратить мои три монеты. Айхенбергеру не приходилось раздумывать о таком, он теперь мог купить всё, что пожелает, но я думаю, как раз потому, что ему всё легко даётся, он получает от этого меньше радости.
В конце концов я позволил себе жареное гусиное бедро. Когда теперь вспоминаю, как это было вкусно, мне становится стыдно; в тот момент, когда я слизывал с пальцев жир, с Гени и случилось это, а я не знал и продолжал радоваться жизни.
На улице тем временем становилось всё более шумно, и уже трудно было различить: то ли люди веселятся, то ли уже нападают друг на друга? Я думал, не пойти ли домой – может, я уже понадобился Аннели. Но это была лишь отговорка, чтобы похвалить себя, на самом деле я ушёл потому, что у меня не осталось денег. Идти было приятно, потому что светило ноябрьское солнце, хотя уже и не в полную силу. Я придумал себе новую песню, которую хотел опробовать дома на флейте и сыграть для Гени после вечернего супа. Теперь он, может статься, никогда уже её не услышит.
На последнем отрезке пути, из деревни вверх к голодному подворью Штайнемана я заметил мёртвую змею, висящую на ветке куста. Но то оказалась не змея, а кожаный ремень от крепления искусственной ноги Гени. Сама нога лежала под кустом барбариса; если бы не ремень на ветке, я бы её и не увидел. Я потом везде искал Гени и ободрал все руки о колючие кусты. Я надеялся, что быстро его найду, и вместе с тем надеялся, что не найду, потому что если бы его тело лежало в зарослях кустарника, как его нога, то он был бы мёртв.
Я хотел молиться, но не знал кому.
Гени я нигде не обнаружил, должно быть, его кто-то утащил; сам он без ноги не сделал бы и шага. Я не мог себе представить, кто и для чего мог учинить такое, мне это казалось одной из тех загадок, какие загадывает людям чёрт: правильного ответа на них нет, поэтому разгадать их нельзя.
Остаток пути до дома я бежал в гору, с ногой в руке. Это казалось мне как в те времена, когда я копал могилы: если доставал из земли кость, я знал: человека, которому принадлежала эта кость, давно нет в живых.
Я не хотел, чтобы Гени был мёртв. Лучше уж мне самому быть мёртвым.
Аннели только и могла сообщить, что Гени ушёл вскоре после меня, он не сказал куда. Если на него напали по дороге и отстегнули ему ногу, это мог сделать только кто-то чужой, сказала она; в деревне его все любят, а кроме того, знают, что он дружен с правителем, а с тем никто не хочет враждовать. Но мне-то всё равно, был ли это чужой или сам чёрт, напасть на такого человека, как Гени, это подлость, а отстегнуть у него ногу – ещё большая подлость, потому что без неё он беспомощен, он ведь даже костыли не прихватил с собой из Швица.
Я положил ногу на соломенный тюфяк Гени и снова побежал в деревню. Я хотел попросить Поли, чтобы он со своим звеном пустился на розыски брата, но Поли я нигде не нашёл. У Айхенбергера, где он часто обретается, никого не было дома, и Полубородого тоже дома не было. И тогда я побежал к Ломаному; из-за своих сломанных ног он чаще всего сидит на лавке перед домом и потому всегда знает всё, что происходит в деревне. Но он ничем не смог помочь: ничего, дескать, не видел и не слышал, день прошёл впустую, все люди ушли на ярмарку в Эгери. Потом он непременно хотел рассказать историю, которую он всегда рассказывает, о паломнической поездке в Компостелу; пришлось прямо-таки вырываться у него из рук.