Но мне не следует представлять дело так, продолжал он, что можно запросто пойти к герцогу и сказать: «Мы считаем, надо сделать так-то и так-то». За такое ты схлопотал бы только решительное «нет», ещё и в грубой форме, и это всё опять же из-за чести. Герцогу Леопольду внешние формы ещё важнее, чем всем другим, ведь ему всего-то двадцать пять лет, а молодые люди, я это знаю по Поли, охотно играют в обиженного и становятся строптивыми. Нет, если ты хочешь чего-то добиться от этих людей, следует продвигаться крохотными шажками и надо быть всегда наготове согнуть спину и дать снять с себя стружку, по-другому благородные люди не привыкли. Кроме того, необходимо позаботиться о том, чтобы вышестоящий мог убедить себя, что это не предложили ему, а он сам придумал. Для этого нужно выбрать подходящий момент; так сурка весной ещё можно выманить из его норы, а летом уже нет. Итак, правитель ведёт переговоры с герцогом, ни разу с ним не встретившись, потому что Леопольд мог бы воспринять такой разговор за свою слабость. Вместо этого какой-нибудь купец из Швица приезжает якобы совершенно случайно и якобы по своим делам в то место, где как раз пребывает двор, знакомится там, как положено, с секретарём секретаря и за торговыми делами рассказывает ему, что есть, мол, идея, которая могла бы понравиться герцогу, безвредная для того, кто может донести её до ушей герцога. И этот унтер-секретарь идёт с этой идеей к обер-секретарю, а тот к ещё более высокому чину, а из швицерских там тоже присутствует кто-нибудь более важный, потому что такой секретарь или министр тоже имеют собственную честь и не разговаривают с кем попало. Вероятно, каждый, кто передаёт предложение на более высокую ступеньку лестницы, всегда при этом говорит, что он ничего не хочет сказать, ведь может быть так, что герцогу это не понравится. Но ему нравится, тем более что скоро он уже полагает, что это была его собственная идея, а когда герцог так считает, ему уже никто не станет возражать. В заключение верховный министр договаривается в полной секретности с верховным представителем Швица, а кто был этот представитель, не догадается даже такой сочинитель историй, как я.
И я действительно не догадался и всё ещё не могу поверить: то был граф фон Хомберг, тот самый, с которым дядя Алисий разругался, упрекнув его в том, что он без мыла влезает в задницу к Габсбургам. Господин фогт имперских земель тоже не изменил своего мнения в этом пункте, считает Гени, но вместе с тем он хотел быть в ладу и со швицерскими, в конце концов его родовой замок находится в Рапперсвиле. Только, разумеется, никому нельзя знать о его участии во всём этом деле, и мне тоже лучше всего тут же забыть об этом.
Таким обстоятельным образом всё это устраивается, но теперь все пути уже вымощены, все втулки смазаны, и если никто в последний момент не вставит палку в колёса, телега поедет.
Решение, которое они нашли, выглядит так: герцог устроит верховую поездку по своим землям, время для этого уже назначено, и он проедет как раз по тем областям, в которых оспаривается принадлежность к его владениям. Он сделает это со всеми символами своего господства, со знамёнами и герольдами и вообще со всей свитой, как полагается герцогу, и тем самым покажет, что господин здесь он и больше никто другой. Потом, если никто не попытается воспрепятствовать его проезду, он сможет торжественно возвестить, что он в своём герцогском великодушии прощает своих подданных из Швица за их нападение, тем самым он покажет не только свою власть, но и своё благородное сердце, и его честь будет восстановлена.
– А если кто-то всё же встанет ему поперёк дороги? – спросил я.
– Как раз этого и нельзя допустить, – ответил Гени. – Для того правитель и разослал нас, меня и других таких же, всюду, чтобы мы предотвратили такую возможность на местах.
Мол, всё это, конечно, не героическое решение, но героическими деяниями ещё ни одна мать не сделала своих детей сытыми. Если герцогу требуется история, в которой он вышел победителем, то надо дать ему спокойно рассказать эту историю, она никому не причинит зла, а ведь лучше меня никто не знает, что потом придумают другую, и из победителя всегда можно будет сделать побеждённого.
Я спросил, когда именно должен состояться этот конный марш, но это было единственное, чего Гени не хотел выдать даже мне.
– Не будешь знать – не проговоришься, – сказал он. – Это станет известно в самый последний момент, чтобы никто не смог подготовить какие-нибудь помехи.
Как хорошо, что Гени может говорить со мной обо всём. Но самое лучшее то, что он вообще снова здесь.