Тайна вышла наружу. Возможно, вся эта история была известна уже давно, но другие свою тайну хранили явно лучше, чем правитель Штауффахер и его люди. Звенья из разных деревень объединились, оказались по-настоящему хорошо организованы, почти как настоящая армия, и в их план входило убрать с дороги людей, которых разослал правитель. Гени мог себе представить, что и с остальными случилось то же, что и с ним, только у него пока нет об этом никаких сведений. Мартинская ярмарка в Эгери была для них местом сбора, по такому случаю никому не бросится в глаза, что люди собрались вместе, а в ночь после ярмарки они и пришли в этот лагерь.
– Всё это было заранее подготовлено, – сказал Гени. – Построено два сарая, доставлено продовольствие, и наготове инструменты, которые им понадобятся. Должно быть, они давно знали, что за один раз все эти вещи сюда не затащишь.
– Даже этот трон, – сказал я, и Гени засмеялся, но безрадостно. И ответил:
– Ты, наверное, и сам можешь догадаться, для кого он предназначен.
Кому-то в лес волокут кресло, а кому-то приходится лежать в грязном сарае на земле, и даже охапку соломы никто не принесёт. Я не из тех, кого легко вывести из себя, но то, что они сделали с Гени и как они с ним обращались, привело меня в бешенство, какого я ещё не знал. Вшестером они напали на беззащитного, чуть не убили его и притащили сюда, а теперь не дают ни куска хлеба, ни глотка воды; так гуся, предназначенного на убой, в последний день не кормят. Зато сами снаружи на поляне жрут и пьют, это воспринимается как свадьба или, по моим представлениям, как гульбище разбойничьей банды, захватившей в плен богатого купца. Так и хочется выбежать и наброситься на кого-нибудь, лучше всего на Поли, в гневе мне было бы всё равно, пусть бы он меня сбил с ног и поколотил. Гени меня сдерживал: мол, борьбу, которую не выиграть, не стоит и начинать, а то, что он сказал это таким смиренным голосом, меня ещё больше разъярило. Он сдался, я это не в силах был выдержать, таким покорным он не был даже тогда, когда пришлось отрезать ему ногу.
Потом за нами прислали какого-то юного прыща, который разговаривал ещё мальчишеским голосом. Он собирался просто погнать нас своей дубинкой, изображая конвой, но потом всё же увидел, что человек на одной ноге не может идти, не опираясь на плечи двоих спутников. Для Гени и это было затруднительно, а хуже всего было то, что люди потешались над ним, как над собакой Криенбюля, когда она ходит на задних лапах. Теперь тут собралось ещё больше народу, чем раньше, молодые мужчины и мальчишки, человек двадцать или тридцать. Некоторых я знал; там были Айхенбергер, Мочало и старший из мальчишек Штайнемана; вот уж я не знал, что он тоже входит в звено Поли. Полубородого я не увидел, но позднее всё же заметил его, немного в стороне. Большинство мужчин сидели на земле или на чурбаках, лишь у одного был настоящий стул, и рядом с ним стоял маленький стол, на котором громоздились куски мяса такой горой, как на состязании по обжорству, какое я видел однажды на ярмарке.
На стуле сидел, широко раскинув колени, дядя Алисий, в ярко расшитом камзоле, выкроенном, должно быть, из похищенного алтарного покрывала. Его штанины теперь были подвязаны не соломой, а шёлковыми лентами, а когда он повернул ко мне голову, я увидел, что и на глазу у него новый клапан, уже не из ткани, а из серебра, и на нём он велел нарисовать себе глаз, так что казалось, будто он видит тебя и этой стороной, хотя под клапаном была лишь дыра.
Я с самого начала так и думал, что никто иной не мог быть тем таинственным колонелло, и оказался прав. Он вёл себя как большой генерал, который только из милости якшается с обыкновенными солдатами. Нас двоих он соблаговолил заметить лишь тогда, когда мы очутились прямо перед ним; дорога сюда была для Гени сущей пыткой. Кто-то принёс ему большой плетёный короб, на который он мог бы сесть, но Алисий жестом отогнал желающих помочь. Он смотрел на нас так, будто обнаружил на кочане капусты двух улиток, и с притворным дружелюбием сказал:
– Неужто и впрямь мой неудачливый племянник почтил нас своим присутствием. Или ты преодолел свою трусость и хочешь добровольно поступить на службу?
Если он хотел одарить меня обидными прозвищами, ради бога, я привык и к худшему с его стороны, но он не дал Гени возможности сесть, и это было так гадко, что во мне мгновенно вскипел гнев и я себя уже не контролировал. Я бросил брата стоять одного, даже не предупредив его, и он чуть не упал; тот парень, что привёл нас, успел его подхватить. Я шагнул к Алисию, взялся за столик и стряхнул с него мясо на землю. Потом принёс столик Гени и сказал:
– Вот, можешь присесть.