При этом я стоял к Алисию спиной, поэтому не могу сказать, вскочил ли он и потом снова сел, или он настолько владел собой, что просто остался сидеть. Вокруг установилась тишина, и все взгляды обратились в его сторону: видимо, все ожидали, что он раскричится или отдаст приказ для ужасного наказания. Но дядя Алисий улыбнулся, как улыбаются проказам маленького ребёнка, у которого ещё недостаточно разума, чтобы сообразить, какую глупость он делает.
– У тебя есть две возможности, Евсебий, – сказал он. – Либо ты поднимешь мясо, либо оставишь его на земле. Мне всё равно. Это теперь ваша еда, и пока вы здесь у меня в плену, ничего другого вы не получите. Но если ты и твой брат хотите лучше поголодать несколько дней, я не буду иметь ничего против.
– Я тебе не пленный! – крикнул я, и дядя Алисий улыбнулся ещё дружелюбнее и сказал:
– Тогда беги отсюда. И посмотришь, что будет с твоим братом.
Если бы я был один, то, наверное, продолжал обороняться. Или я всё-таки надеюсь, что продолжал бы обороняться. Но поскольку это касалось и Гени и поскольку я знал, что дядя Алисий ему никогда не простит, что он его тогда выгнал из дома, и захочет сделать ему ещё что-нибудь, из-за всего этого гнев вытек из меня, как вода из опрокинутого ведра, и осталось только бессилие. Алисий улыбнулся ещё шире и сказал:
– А теперь подбери-ка вашу еду. Не хватало ещё, чтобы урчание ваших желудков не давало нам ночью спать.
Никогда я не был борцом, и солдатом мне тем более уже не стать, но теперь я знаю, что такое проиграть битву или целую войну. Я посмотрел на Гени, тот пожал плечами, и потом я ползал по земле и собирал мясо. На него налип сор, но дело было уже не в этом. Мужчины кругом смеялись, Поли тоже, но ему было при этом невесело. Полубородого я больше не видел.
Потом они отвели нас в сарай, теперь это была наша тюрьма. Ей не требовались толстые стены, и охрану они не выставили, потому что знали: я не убегу; угроза, что с Гени что-нибудь случится, была крепче любых цепей. Они разрешили мне набрать сухих листьев, чтобы сделать Гени какое-никакое ложе, и разрешили отвести его в лес помочиться; вырыть в сарае отхожую яму они не потрудились. Голодать нам не пришлось, у нас ведь было мясо. Я предпочёл бы его снова выблевать, но Гени сказал, что ослабеть от голода было бы лишним, никогда ведь не знаешь, для чего тебе ещё потребуются силы. О том, что происходило снаружи, мы могли судить только на слух. По команде Алисия – «Assalto!», опять это «Assalto!» – его приспешники приступили к работе, я всё ещё не мог себе представить, что это была у них за работа. В какой-то момент они вернулись, а ещё позже пели – по всей видимости, сидя у костра.
В нашем сарае становилось всё холоднее, но укрыться нам было нечем, и никто нам ничего не принёс. Это был чуткий сон на жёсткой земле, как бы мы ни пытались умоститься поудобнее. Всё-таки странно: корова или собака, вообще все животные могут спать где угодно, и только человеку требуется что-то мягкое, если он не собирается бодрствовать всю ночь.
Часть мяса мы сохранили на следующий день, но когда к утру установилась тишина, неожиданно явился Полубородый с двумя мисками овсяной каши. Гени не ответил на его приветствие, миску взял, не поблагодарив и не глядя при этом в лицо Полубородому. Было заметно, что он больше не хочет иметь с ним ничего общего. И Полубородый говорил, обращаясь ко мне.
– Твой брат не хочет со мной говорить, Евсебий, – сказал он, – и это меня не удивляет. Я надеюсь, когда-нибудь он поймёт, что я не примкнул к звену Поли и тем более к Алисию, а здесь я совсем по другой причине. Я против Габсбургов, и с ними у меня открытый счёт; чтобы его оплатить, не хватит и десяти жизней. Любой Габсбург, неважно, какой из них, мой враг, и чтобы отомстить им, я готов заключить союз даже с чёртом. Можешь передать это твоему брату.
Про «передать» он, конечно, говорил не в прямом смысле; Гени ведь сидел рядом на земле и сам всё слышал.
– Вчера я ходил в нашу деревню, – продолжал говорить Полубородый, – и Чёртова Аннели показала мне, куда ты положил ногу Гени. Я её принёс и охотно бы вернул ему.
Гени хотя и делал вид, что ничего не слышит, но тут он вздрогнул и даже протянул руку.
– Мне очень жаль, что приходится его разочаровать, – сказал Полубородый, – но было бы неправильно, если бы я это сделал. Поскольку Алисий немедленно велел бы снова отнять у него ногу. Он опасный человек, а с тех пор, как столько людей его слушаются, стал ещё опаснее. Поэтому я придумал, как его немного смягчить.
Гени презрительно фыркнул, это был такой способ возражать Полубородому, который продолжал делать вид, что говорит только со мной.
– Ты можешь передать твоему брату, – сказал он, – мне не приносит радости, что приходится вести с Алисием переговоры, я могу лишь надеяться, что моя ложка достаточно длинная.
Вот это насчёт ложки я не понял, и Полубородый объяснил: