Кэттерли умела хорошо готовить, она вообще всё умела, но воскресный суп нас не радовал; тревога за Полубородого у всех отняла аппетит. За столом никто ничего не говорил, у Штоффелей и не заведено говорить за столом; если работаешь, так работай, а если ешь, то ешь. Кэттерли не нравились наши озабоченные лица, она хотела нас развеселить и сказала, что Полубородого по дороге в Эгери наверняка похитила стая летучих мышей: они грозили своим непослушным детям чёрным человеком и теперь схватили Полубородого с его обожжённым лицом, чтобы поучить своих детей хорошим манерам. Но никто из нас не засмеялся, мы со Штоффелем думали о своём.
Сперва я думал, Полубородому что-то напомнило о его прошлом, может, какое-то смутное лицо, которое он то ли видел, то ли нет, и он поэтому решил, что убежал ещё недостаточно далеко. Мне он однажды говорил, что беглец пуглив, как косуля, которой достаточно услышать треск ветки, чтобы пуститься прочь. Но потом я снова подумал, что этого не может быть, он бы не ушёл, не простившись с нами, и опять же взял бы с собой мясо из супа.
Штоффель подумал о разбойниках, но сказал нам об этом только после того, как Полубородый не пришёл и вечером. Дорога из нашей деревни в Эгери в одном месте проходит по лесу, а торговец пряностями, пришедший через большие перевалы, говорил, что там орудует банда разбойников, напала на него и отняла у него целое состояние, сделанное на шафране. Но могло быть и так, что эту историю он сочинил, потому что не мог заплатить свои долги и нуждался в какой-то отговорке. Если бы на него действительно напала банда, он бы не обошёлся без синяков, но на нём не было и царапины. Но, может, банда действительно была, сказал Штоффель, тогда было бы понятно, что они набросились именно на Полубородого; мужчина, идущий в одиночку в ночи, лёгкая жертва, а против целой банды ему не помогла бы и тяжёлая палка, с которой он не расставался. Но у Полубородого нечего отнять, продолжал он рассуждать вслух, и тогда, возможно, его утащили, чтобы потом потребовать за него выкуп. Так, как это замышлял когда-то Поли с Хольцахом, подумал я, но, конечно, вслух не сказал. Возможно, Полубородый отбивался, может, дошло до драки, и они с ним что-нибудь сделали. Это последнее соображение Штоффель не высказал, но подумал про это так громко, что можно было и услышать. Сказал он только, что завтра утром не откроет кузницу, а мы с ним вдвоём отправимся на поиски Полубородого, вдруг он лежит где-нибудь в лесу, связанный или раненый. Он хотел пуститься в путь просто так, без оружия; да у него и не было оружия, даже меча, хотя уж меч-то он мог выковать себе и сам. Когда ты всю жизнь был самым рослым и самым сильным, тебе это и в голову не придёт. Он приготовил для нас только два железных прута, которыми можно и обороняться.
Я спросил его, не лучше ли ему взять с собой Поли: если случится драться, от Поли будет больше толку, чем от меня, но Штоффель строго на меня посмотрел и сказал, что долг дружбы нельзя передать другому. И вообще, если я хочу быть его роднёй, сыном его двоюродного брата из Урзеренталя, то мне ничего нельзя бояться, трусов в его роду не водилось никогда.
Мы хотели выйти сразу после овсяной каши, и я не знаю, чего боялся больше – что мы не найдём Полубородого или что мы его найдём, а с ним что-то случилось. Я лежал без сна, с плохими мыслями в голове, а ведь мне надо было выспаться. У Штоффеля даже имелась поговорка для таких случаев: «Если сила нужна, возьми мешок сна», и я слышал его храп, как и в обычные ночи, когда не было ничего особенного. А в моей голове мысли крутились так быстро, что вместо сна было мельтешение. Я пробовал молиться, но не знал, кому; не мог вспомнить, кто покровитель пропавших друзей, а из четырнадцати заступников на все случаи жизни мог припомнить не всех. Только женщин, а это Барбара, Маргарета и Катарина, а в мужчинах я запутался и боялся, что если кого забуду, то он обидится и позаботится о том, чтобы и остальные не помогли. Вот маленькая Перпетуя непременно сделала бы для меня что-то, ведь я ей помог с крещением и погребением, но я даже не знаю, стала ли она святой или просто мёртвой.
Огонь в горне я присыпал золой, как должен был это делать всегда перед сном, чтобы на следующее утро мог легко раздуть его снова, но он то и дело снова разгорался, и мне казалось, что искры были сигналами, только не знаю, что они означали – давали надежду или говорили, что меня ждёт разочарование, а то и несчастье. Я пытался задерживать дыхание от одной искры до другой; если удавалось, я считал это добрым знаком, но тут искры вдруг стали редкими, и я не выдержал. И когда снова сделал вдох, взлетели сразу три яркие искры одна за другой.