Процесс, и это тоже необычно, должен был состояться не под открытым небом, а в зале башни Хюсли, этот зал, как известно, самое просторное помещение в Эгери. Хюсли, чьим именем названа башня, заработал во время войны много денег, не как солдат, а как поставщик наёмников, и со своего богатства велел построить эту башню. Там внутри, должно быть, всё богато и красиво, а в зале устраиваются торжественные пиры для избранных. Интересно, называют ли они этот зал трапезной или такое название бывает только в монастыре.
Я непременно хотел присутствовать на процессе, как-никак Полубородый мой друг или что-то вроде того, но Штоффель строго запретил, тоном, не допускающим возражений. Ведь придут и люди из моей деревни, сказал он, и если кто меня опознает, всё наше укрывательство пойдёт насмарку, а у него нет желания видеть в темнице не только Полубородого, но и своего двоюродного лжеплемянника. Если, мол, приор узнает, что я здесь, ему стоит только кивнуть фогту, и я на своей шкуре изведаю, каково это – спать на пропитанном кровью полу в подвале без окон.
Кэттерли, конечно, сразу навострила ушки. Отец ей никогда не говорил, почему я должен у них скрываться, и теперь она была бы не прочь узнать, какое отношение к этому имеет приор из Айнзидельна. Но Штоффель на неё напустился, мол, нечего ей здесь рассиживаться, работы в доме полно. Когда он так говорит, мне кажется, он только притворяется строгим, особенно когда грозит оплеухой или поркой, но я всё же не решился бы попробовать его переубедить.
Никто не знал, когда прибудет этот доктор юрист, и Штоффель ушёл в самую рань, сказав, что если он опоздает и будет топтаться в задних рядах, то и половины не услышит. Мне он ещё раз строго-настрого наказал не высовывать носа из дома. Вместо этого я должен навести порядок в кузнице, как раз хорошая возможность, когда не воскресенье, но выходной. Я прикидывал, как убежать тайком, но не сделал этого; Штоффель прав, это было бы слишком опасно для меня.
Когда ко мне в кузницу пришла Кэттерли, я подумал, что она хочет помочь в уборке. Но это было другое: любопытство. Она пригрозила мне: если не расскажу, в чём дело, то мы больше не друзья, она не будет больше играть со мной в шахматы и никогда больше мне не достанется расчёсывать её волосы. Как ни трудно было отказать Кэттерли, но я скрепился и сказал, что дал клятвенный обет и не могу его нарушить. И я бы не выдал, действительно не выдал, но тогда она сказала, мол, ей очень жаль, что я ей не доверяю, а то бы она мне подсказала тайный путь проникнуть на процесс так, что никто меня не узнает, даже сам Штоффель, даже если я буду стоять рядом с ним. А то бы я мог увидеть и услышать всё, что происходит с Полубородым, сказала она, ведь это для меня важно, но раз я не хочу, то и не надо, она уходит к себе наверх, ей тоже надо там прибраться. Святой Антоний, конечно, устоял перед всеми искушениями, но я не святой, и если бы чёрт послал к Антонию Кэттерли для соблазна, тот бы тоже не устоял. В конце концов я всё ей рассказал, и мне даже полегчало. Ведь такая тайна – что острая заноза, ты рад, если кто-то придёт и вытащит её.
Когда я рассказал Кэттерли про маленькую Перпетую, она прослезилась, но про то, как я в своём бегстве встретил Чёртову Аннели и по её повелению вернулся в родные края, она уже не захотела слушать. Про это, дескать, расскажу ей как-нибудь в другой раз, а сейчас некогда, а не то я опоздаю на процесс.
Маскарад, который она для меня придумала, был такой безумный, что я сперва решил: она смеётся надо мной. Но всё оказалось всерьёз, мы были одного роста, и если кто станет меня искать, будет присматриваться только к мальчикам, а не к девочкам. В этом и состояла задумка Кэттерли: я должен был нарядиться в её юбку и в чепец её матери. Пушок у меня на подбородке ещё не появился, и когда в помещении столько людей со всей округи, никто не обратит внимания на незнакомое девичье лицо. Я сперва отказывался, но любопытство пересилило, и я наконец согласился. Иногда я думаю, что нет над человеком власти сильнее любопытства.
Да и не сильно-то юбка отличалась от хабита по ощущению, с чепцом было более непривычно, как будто я был монах и вместе с тем монахиня. Кэттерли стояла передо мной и придирчиво разглядывала меня, как брат Бернардус в библиотеке разглядывал лист, на котором он только что нарисовал лилию или льва, и сомневался, удался ли ему этот шедевр. И потом она покачала головой и сказала:
– Так не пойдёт. Девочки не носят чепцы, а для замужней женщины у тебя слишком детское лицо.
Но и с непокрытой головой я не мог пойти, сказала она, потому что волосы у меня не те, по-мальчишески короткие, только до затылка, а не до спины, как у девочек.
Кэттерли размышляла или только делала вид, что размышляет, а потом сказала:
– Девочка с короткими волосами бросается в глаза, а вот девочка вообще без волос – это нормально. Люди подумают: обовшивела, и единственным выходом было остричь её налысо.