Потом и правда стало как в церкви: доктор отложил лист в сторону, и позади него от стены отлепился эгерский священник и стал говорить на латыни, наверное, читал молитву за то, чтобы при рассмотрении дела был вынесен справедливый приговор. У меня хорошая память, это все говорят, но когда не знаешь языка, трудно запоминать слова, и я помню только самые первые, они звучали так: «Judex quidam erat in quadam civitate qui Deum non timebat[15]». По каким-то причинам приезжий судья не согласился с тем, о чём тот молился. Посмотрел на него сурово и жестом велел ему замолчать. Было заметно, что все здесь боялись посланника епископа, священник запнулся и быстро перешёл на Отченаш, чтобы невзначай не сделать что-нибудь неправильно, а поскольку в зале все стали повторять за ним Отченаш, это всё же прозвучало торжественно. Священник снова отступил к стене на своё место, и мужчина рядом с ним принялся ему выговаривать, хотя и шёпотом, но явно упрекал его в чём-то.
Когда я помогаю Штоффелю в кузнице, он иногда протягивает руку и ждёт, что я сам соображу, какой инструмент ему подать. Так же делал и доктор-юрист, и другие люди за столом так подобострастно ему прислуживали, как будто они его подмастерья. Только фогт сидел скрестив руки и со строгим лицом. На сей раз приезжий хотел получить молоток и потом трижды стукнул им по столу. И потом он, тоже на латыни, изрёк приказ: «Vocate reum in jus![16]»
Двое стражников вышли за дверь, у одного из них на поясе брякала связка ключей, такая же большая, как у келаря, и Кэттерли шепнула мне:
– Сейчас приведут Полубородого.
Его привели на цепи, как балаганного медведя, но Полубородого не втащили, он шёл сам, да такой твёрдой поступью, как будто он здесь был главным. Когда люди его увидели, по залу пронёсся испуганный вдох, ведь в лицо его знали только наши деревенские, а для других его обгорелая голова стала неожиданностью. Было заметно, что его вид устрашил людей, но в то же время они обрадовались: в его шрамах они увидели обещание, что с ним переживут нечто особенное. Когда Полубородый только появился у нас в деревне и построил свою времянку, было приблизительно так же.
Ему предназначалось место у стола, и стражник, который держал в руках его цепь, стоял позади него, а трое других окружали их. Эта группа напомнила мне благочинного Линси с его служками, которых он привозит с собой, когда приезжает в Заттель на проповедь. Затем тот человек, которого Кэттерли назвала писарем, долго что-то зачитывал вслух, но так быстро и таким тихим голосом, что ничего нельзя было разобрать. Всё это время доктор, казалось, вообще не слушал, а тёр что-то на своём камзоле, пятнышко или вроде того, оно ему досаждало. Только когда писарь закончил, доктор-юрист посмотрел на Полубородого и спросил:
– Признаёт ли себя виновным малефикант?
Я не знал, что такое «малефикант», но было ясно видно, что Полубородый не хочет им быть; он покачал головой, как он делал, когда я при шахматной партии начинал неправильный ход, и ответил:
– Нет никакой вины, какую можно было бы признать.
Доктор-юрист пожал плечами, как делает Штоффель, когда он, собственно, уже готов закончить рабочий день, но тут является ещё один и просит подковать лошадь. И доктор приказал:
– Testimonium primum!
Это были те два слова, которым меня научил Хубертус, и я смог перевести их для Кэттерли. Судья хотел, чтобы вызвали первого свидетеля.
Один из подчиненных фогта вышел, а поскольку вернулся он не сразу, люди в зале начали переговариваться. Но судья стукнул молотком по столу, и все поняли, что должно быть тихо.
Когда человек фогта вернулся, он привёл не одного, а двух свидетелей, и, к моему удивлению, я их знал: то были близнецы Итен. Приезжий судья тоже удивился, что свидетелей двое и оба одинаковые. Тогда фогт что-то шепнул ему на ухо – наверное, то же самое, что и я объяснил Кэттерли: что эти двое неразлучны, поодиночке из них не вытянешь ни слова. Местный священник поднёс им распятие, чтобы близнецы, положив на него руку, поклялись именем Бога и его святых говорить правду. Тогда судья спросил их:
– В чём вы обвиняете этого человека?
Близнецы ответили, как это было у них в обычае: один говорит начало фразы, а второй её заканчивает. Зрители, услышав, о чём идёт речь, взволнованно заговорили, и приезжий судья дал им время на это, прежде чем снова стукнуть молотком по столу. Я сам был в страхе и смятении, потому что и за тысячу лет не мог бы предвидеть то, что сказали близнецы.
– Мы обвиняем его… – начал один из них, а второй закончил: —…что он состоит в союзе с чёртом.
А это самое худшее, в чём можно обвинить человека, не только в историях Аннели, но и вообще, и, насколько я знаю, за это полагается смерть.