Не хочет ли он повторить своё признание, спросил доктор-юрист, и в зале установилась мёртвая тишина. Но Полубородый совершенно спокойно ответил, что не припомнит, чтобы сделал признание в злодеянии, но ведь иногда слова похожи на гнилые груши, с виду они хороши, а внутри одна гниль, и можно на них поскользнуться и переломать себе кости. А то, что он сказал, означало следующее: если человека, который охромел, снова сделать ходячим, то для него это всё равно что быть сотворённым заново, и он, Полубородый, верит, что с Божьей помощью уже близок к тому, чтобы достигнуть этой цели. Если учёный господин милостиво разрешит это, можно будет при всём честном народе в зале провести опыт, произойдёт ли это чудо, и тогда он делом докажет то, чего не смог выразить словами. По господину из Монпелье было видно, что этот новый поворот ему не по нраву, но любопытство зрителей было как дыхание хищника, и ему ничего не оставалось, как спросить Полубородого, как он себе представляет этот опыт и что ему для этого необходимо.
Если учёный господин милостиво позволит, он попросил бы вон того рослого человека, стоящего перед самым барьером – при этом он указал на Штоффеля, – сходить в его кузницу и принести оттуда ногу, над которой он, Полубородый, работал; надолго прерывать для этого судебное заседание не придётся. Судья кивнул, и Штоффель направился сквозь толпу зрителей к выходу; сверху это выглядело так, будто толпа перед ним расступалась, как море перед Моисеем при исходе из Египта. То, что люди так легко давали дорогу Штоффелю, объяснялось тем, что он им казался зловещим; человек, который умеет мастерить ноги, думали они, может ведь и заколдовать тебя или чего ещё и похуже. И хотя я уже хорошо знал к этому времени Штоффеля и понимал, что колдовать он умеет не больше, чем я сам, мне тоже сделалось немного не по себе. И только Кэттерли осталась совершенно спокойна, даже засмеялась и сказала:
– Так вот почему они стучали ночью по наковальне!
Люди в зале беспокойно ждали, и не скажешь, чего в них было больше – любопытства или страха. Приезжий судья опять отправил своего слугу, но на сей раз тот вернулся не с подносом колбасок, а с кувшином и несколькими кружками. Судья велел налить всем, сидящим за столом, с галереи это выглядело как вода, но было, наверное, водкой. Тем, кто стоял у стены, пришлось смотреть на это с сухой глоткой, стражникам и Полубородому, конечно, тоже ничего не досталось. Люди в зале смотрели на людей за столом и наоборот, и нельзя было сказать, кто здесь был зрителем, а кто действующим лицом спектакля.
Штоффель обернулся быстрее, чем я ожидал – скорее всего бежал всю дорогу. На плече у него был мешок, и люди опять перед ним расступились. Дойдя до барьера, он хотел протянуть мешок Полубородому, но тот не мог его взять, его удерживала цепь. Судья поманил к себе Штоффеля, и кузнец перелез через барьер и опустил мешок на пол рядом с Полубородым. Судя по тому, как звякнуло, внутри был металл.
И потом началось чудо.
Штоффель открыл мешок, и Полубородый что-то достал оттуда и поднял над головой, как торговец на рынке, желающий показать покупателям свой товар. Железный стержень длиной с мою руку, и на обоих его концах было что-то закреплено: на одном конце деревянный клин, а на другом – чаша из кожи с ремнями. Люди ожидали чего-то более необычного, а не того, что мог изготовить у себя в кузне любой кузнец. Может, они ждали, что из ноги будет сочиться кровь или нога будет шевелиться, и по людям было заметно, что они недовольны; уж если ты чего-то боялся, то хочешь получить в итоге что-то жуткое. Потом Полубородый опустил стержень, а Штоффель достал из мешка башмак и насадил его на деревянный клин, тут стало понятно, что этот каркас должен быть частью ноги, только тоньше натуральной, так же, как и бедренная кость Гени при операции оказалась гораздо тоньше, чем можно было ожидать. Зал охнул; странно, что в такой момент все люди издали один и тот же звук.
Доктор-юрист подозвал Полубородого, и тот подошёл. Человек, который держал его на цепи, поневоле последовал за ним, но по-настоящему он его уже не удерживал. Полубородый положил искусственную ногу на стол перед приезжим судьёй, и тот развернул из платка свои бочки́ и внимательно рассмотрел через них диковинный предмет. Другие тоже встали из-за стола и подошли ближе, только фогт и писарь остались сидеть, им и так всё было видно. В своём любопытстве и многие зрители подались вперёд и теснились у барьера, ещё и хватались за него, и перегибались через него; на сей раз никто не бил их по пальцам, потому что и подручные фогта сами смотрели только на стол.